Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении


страница1/7
lit.na5bal.ru > Документы > Документы
  1   2   3   4   5   6   7
Ветер и песок-2

Н.Б. Иванова

Роман с литературой в кратком изложении  

1.

 

Для открытия Года литературы 28 января (раньше, видимо, все отдыхали на затянувшихся зимних каникулах) писателей, издателей, руководителей крупных библиотек и музеев, литературных журналистов и, разумеется, чиновников (как минимум половина зала) собрали в Московском Художественном театре на торжественный вечер. Сначала всех и каждого (ну, разумеется, кроме некоторых, но я не среди них и не о них) должны были пропустить через две линии контроля. Вообразите: темнота и мороз на Камергерском, а у дверей МХТ толпа мастеров слова. Екатерина Юрьевна Гениева, не писатель, но выдающийся организатор, что сегодня, думаю, даже важнее, стоит в легкой шубке и без шапки (для красоты). Мария Веденяпина — тоже; дамы переминаются с ноги на ногу, развлекаясь и отвлекаясь шутками. (Как-то не очень по себе, оттого и нервно шутят.) Наконец первый контроль (по приглашениям) пройден, — благодаря нарядным по случаю праздника, приятно возбужденным и четко отслеживающим проход министерским чиновницам. И тут нас разделяют на два потока, по буквам «А — К» и «Л — Я». Я всегда знала, да оно известно, что на букву «К» существует гораздо больше русских фамилий, чем на другие. Проходим медленно — и уже через рамки (у меня всегда звенят серебряные бирюльки), и сумочку надо открыть под вежливо-бдительным взором ФСО. Теперь наконец можно — в тепле — почувствовать себя «выбранной из отобранного».

Таких «выбранных» немало — по числу кресел в партере, амфитеатре и на ярусах.

На совсем первом ряду вижу Андрея Битова, Никиту Михалкова и Александра Кабакова. Мое место — в восьмом, весьма привилегированном ряду, где широкий проход и можно вытянуть ноги. Не знаю, кто у меня справа, а слева — через Олесю Николаеву — усаживается мой однофамилец Сергей Иванов, глава президентской администрации, с ним рядом Наталья Дмитриевна Солженицына. Сзади Иванова, нависая над ним, — сидит Татьяна Устинова. Лицо вдохновенно счастливое… ведь в телекамеру могут попасть вместе!

Ждут известно кого — он, как всегда, задерживается (наш водитель Володя всегда говорит — начальство не опаздывает, начальство задерживается) ровно на пятьдесят пять минут: очевидно, между Кремлем и Камергерским большие пробки. Ноги врозь, краткая приветственная речь — и театр начинает подготовленный Мариной Брусникиной «Круг чтения».

Надо сказать, что почти все этот «Круг» потом ругали. За чтение стихов — либералы. За подбор «не тех» авторов — патриоты, написавшие целую вереницу возмущенных писем — отдельное письмо было организовано с подписями «национальных» поэтов. И наши патриоты собрали доносные письма в своих органах. Все как обычно, ничего неожиданного.

Куда податься со своим частным мнением? Что мхатовцы испокон веку плохо читали стихи? Что можно было лучше, не на живую нитку? Но Константин Богомолов прочитал Шаламова очень хорошо, а Александр Белый — фрагмент нобелевской речи Иосифа Бродского — просто отлично, умно и точно… Что стариков театра, читающих по бумажке, жалко? Что Михаил Пореченков, читающий лермонтовские стихи «Люблю Россию я, но странною любовью», истекает натужным пафосом; что артистке Пеговой надо бы навсегда запретить прикасаться к Ахматовой — слишком прет из нее животный оптимизм?.. Частное мнение критика интересует только самого критика и его ближайший круг; а так — поле размежевано: в зале сидят и те, кто подсчитывает процент поэтов нетитульной нации…

А у меня — в процессе исполнения — возник совсем другой недоуменный вопрос: куда дели Мандельштама? Почему забыли его, как Фирса? А ведь неплохо бы здесь, при наших-то делах, прозвучало: «Мы живем, под собою не чуя страны…».

 

 

2.

 

Год 1999.

Дело происходит не в Ленинграде — уже в Петербурге, в юбилейные дни Пушкина. Двести лет — срок, через который, Гоголь предсказал, как мы помним, в России появится человек пушкинского типа. Человек-Пушкин — не Пушкин-человек, а именно человек-Пушкин.

И вот начинается Пушкинский праздник. Народу понаехало видимо-невидимо, и не только свой брат-литературовед, что понятно — впереди юбилейная пушкинская конференция, и участники не только из России приглашены. На дворе, как вы понимаете, последний год правления Бориса Николаевича Ельцина. Денег, несмотря на близость кризисного 1998-го, власти на празднование не жалеют. Может быть, они, власти, этого самого Пушкина сто лет не читали, может быть, для них Пушкин — птичка прыгает на ветке, и представление о нем заканчивается дуэлью с Дантесом…

Прыгает — не прыгает, а денег много, и пригласили наряду с литературоведами живых, действующих писателей.

Собираемся утром-днем 6 июня в Таврическом дворце — именно в том зале, где заседала до всяких потрясений Государственная дума. Опытным путем выясняю, что депутаты сидели на полированных лавках, перед ними — парапет, на котором можно разложить бумаги и записывать приходящие мысли. Сейчас на лавках расположился цвет современной русской словесности в широком спектре — от Беллы Ахатовны Ахмадулиной до Дмитрия Александровича Пригова. Торжественное открытие Пушкинских дней заключается в том, что стихи Пушкина читают современные поэты. Поскольку — «...хоть один пиит…».

И вот уже Дмитрий Александрович Пригов в буддийской манере, как мантру, специфически гундося, пропевает первую строфу «Евгения Онегина». Часть собравшихся ликует, часть — возмущается. Вижу, как покраснел от возмущения Александр Семенович Кушнер. И тут же вспоминаю свое с ним посещение нью-йоркского МОМА — Музея современного искусства. Все было прекрасно, но, когда мы покинули любезные сердцу залы импрессионистов и оказались рядом с картиной Хоана Миро, не то что с абстракционистами, Александр Семенович задал мне риторический вопрос: неужели вы не видите, что все они — жулики?..

Во второй части дня нас ждет Пушкинская конференция — решено, что проходить она будет в том же терракотовом, с белыми колоннами, зале Таврического дворца. И вести (модерировать) часть конференции поручают мне.

Делать нечего. Забираюсь на самый верх и усаживаюсь в не очень удобное кресло председателя Государственной думы. Справа и слева от меня, на стенах, — крупные круглые циферблаты, стрелки отсчитывают часы и минуты. С докладами по пятнадцать минут поочередно выступают пушкинисты. Особым успехом пользуется все тот же Дмитрий Александрович, не только потому, что доклад его неожиданно уместен, но и потому, что умело стилизован, спародирован — выполнен в духе ученого литературоведения. И, наверное, литературоведы принимают его за своего.

Все или, вернее, почти все выступающие укладываются в отведенное время.

Ну если там одна-две минуты… для закругления мысли… записочкой останавливаю, «укорачиваю» выступающего.

И тут выходит — ее очередь — пылкая литературная дама. Энергично поднимается на трибуну с бумагами и будильником,  устанавливая его на край трибуны, так что он всем хорошо виден. Будильник старого образца — немаленький, со звонком-колокольчиком сверху. Дама начинает. Она говорит — и очень интересно — четверть часа. Потом еще пять минут, и речь ее отнюдь не стремится к завершению. Передаю записку — время истекло. Она не обращает на записку никакого внимания. Настенные часы неумолимо отсчитывают полчаса… тридцать пять минут… на новые записки, не поворачивая головы — ведь у меня еще есть время, не так ли? Зал ворчит. Сорок минут! Сорок пять! Наконец, мне приходит записка: «Караул устал. Матрос Железняк». Именно эти слова прозвучали в этом зале перед разгоном Думы. Читаю записку вслух. Выступление все-таки завершается.

Кто написал записку, становится ясно через минуту после того, как спустилась к публике, — признаётся в этом Станислав Лесневский. Стасик, всегда улыбающийся при встрече глазами, — и ему всегда хотелось улыбнуться в ответ.

А пылкая дама-шестидесятница и дальше будет вести себя аналогично. По крайней мере совсем недавно на одном литературном собрании я увидела у нее в руках новенький будильник: «Вот подарили!». Намекподарившего мне ясен.

Такое у нас понятие о демократии литературной, — демократия как нарушение регламента. Точно так же вел себя В. Кардин в новое, постперестроечное время: главное — объегорить редактора журнала, продолжив страничку машинописи вклейкой, — теперь не с содержанием (этого вроде в новое время не требовалось), а с объемом.

 

 

3.

 

В отечестве (в СССР) я с Иосифом Бродским знакома не была.

Увидела его впервые (и познакомилась с ним) уже в Америке, в Нью-Йорке, на его поэтическом вечере в Колумбийском университете. После поэтических чтений публика, и я вместе с нею, перешла через Бродвей в большой книжный магазин, где Бродский подписывал свою новую книгу. На английском, разумеется.

Два момента меня удивили.

Первый: зал, правда, немаленький, человек на триста, был неполон; билеты продавались долларов за семь. Вместе — поочередно — с Бродским читал свои стихи и переводы из Бродского Марк Стрэнд. Бродский был в любимых им коричнево-бежевых тонах: вельветовые брюки, твидовый пиджак, ботинки, мягкая рубашка — все переходило из оттенка в оттенок по одной цветовой гамме. Как был одет Стрэнд, выпало из памяти, — а Иосиф выглядел как совершенный американский профессор. (Позже я прочту у Эллендеи Проффер, что с самого начала, с появления в США, и еще до того, в Питере, он к такому внешнему образу стремился.) Когда он читал свои стихи по-русски, зал, наполовину эмигрантско-русский, замирал. (Американцы прислушивались к звучащей речи.) Но вот он начал читать из своих переводов любимой Цветаевой, а потом свои собственные английские стихи, — и тут в зале раздался смешок. Не насмешливый  смешок, извините за тавтологию, — а такой хороший, веселый смешок. Я только потом, позже, уточнив у сидевшей рядом Кати Непомнящей (которая в Колумбийском и училась, и защищалась, и работала), поняла, почему публика реагировала так: выросшая на верлибре, она воспринимает рифмованные стихи как детские. Как «гуси-гуси — га-га-га». Бродский, наверное, и сам это понял — и скомкал окончание чтения. Хотя, как известно все от той же Эллендеи, настаивал на ценности рифмы и в современной англоязычной поэзии.

В магазине, с купленной книгой и полагающимся к книге бокалом вина в руках, публика выстроилась в длинную очередь к поэту, похожему на профессора. Без никаких «гусей».

 

 

4.

 

Я пришла к поэту в гости уже в следующий свой приезд в Нью-Йорк. Позвонила ему по телефону.

Накануне я должна была пойти к Бродскому вместе с Петром Вайлем и Татьяной Толстой. Но упустила этот шанс — и все из-за американских поездов.

Накануне я была в Бостоне (уж не помню, зачем) и с Вайлем договорилась, что он подхватит меня около вокзала — по билету рассчитала время прибытия, машину в этом месте припарковать негде, остается только нареза€ть круги у вокзала.

И вот представьте.

В полдень сажусь в скорый поезд Бостон — Нью-Йорк, предвкушая удивительный вечер в прекрасной компании, и вдруг…

И вдруг начинается метель, да какая! В окнах поезда делается белым-бело — и поезд останавливается в чистом поле. Стоим полчаса, стоим час… По вагонам начинает ходить строгая проводница, объясняет, что и почему. Только не объявляет, когда же поезд тронется.

Он не трогается несколько часов.

Когда мы прибываем на вокзал, вечер уже переходит в настоящую ночь. И я понимаю, что упустила свой шанс. Поздно — но ничего не поделаешь — звоню Вайлю, который уже дома, после ужина с Бродским, веселый и размягченный.

На следующий день я пришла к дому на Мортон-стрит заранее, чтобы не опоздать (опять). Зашла в бар на углу, спросила кофе. Увидела, что посетители как-то странно на меня смотрят, будто со мною что-то не в порядке. Потом, после, Иосиф объяснит: то, что рядом, — это гей-кафе. Ну ладно.

Сначала он познакомил меня с Марией и маленькой Анной — и повел на второй этаж, где работал в квартире своей соседки, Марии Воробьевой. Там я была представлена и кошке Миссисипи. Иосиф приготовил чай, достал из холодильника пирожные. Просидели часа три — он вспоминал поочередно своих друзей и знакомых, расспрашивал, а я рассказывала, чем сейчас каждый занят. И о возможной премии — за стихи — поговорили, помечтали (тогда еще ничего такого независимого, кроме премии «Русский Букер», у нас не существовало). Только Кушнера в жюри не возьмем, сказал он. А Уфлянда обязательно. Я не спросила — почему. Просто была в шоке — ведь кто как не Бродский приветствовал Кушнера в Америке и устно, и письменно!..

Он проводил меня на крыльцо, бережно запахнул шаль на пальто (было ветрено, ноябрь), сказал: «Берегите себя».

Потом я узнала, что это обычная американская прощалка.

Только эти слова прозвучали для меня по-русски совсем неожиданно.

 

 

5.

 

Американская вермонтщина случалась в моей жизни пару раз, и за эту пару раз я ей благодарна.

Во-первых, она необыкновенно красива, северная часть Америки. Там течет полноводная и быстрая река, в переводе называется Белая.

Там над автомобильной дорогой нависают гранитные скалы розового цвета, а горы — или высокие холмы? — покрыты густыми лесами. Едешь-едешь, и такое впечатление, что здесь не ступала нога человека — только прекрасное шоссе неизвестно откуда взялось, а с него — съезды на другие шоссе (выходы, exits).

Во-вторых, остаются обо всем этом замечательные воспоминания, скорее похожие на сон (может быть, потому, что тебя как раз подхватили после длиннющего авиаперелета), и этот сон хочется повторить. И он, представьте себе, на следующий год повторяется! И ты эти розовые скалы приветствуешь, как родные.

В Вермонте устраивают Русскую летнюю школу — в Норвичском университете. Я получила приглашение приехать туда на целый месяц. И я еду.

В летней школе закон: как только вступаешь на территорию университета, ни слова по-английски. Объясняйся на русском — даже если ты закончил всего два курса. И с утра — все занятия на русском, не только язык, это само собой, но и литература, и история, и география, и кино, и театр. А театр — особое дело (как и хор): театральное представление долго готовится для предстоящего в конце семестра финала, репетиции идут постоянно (я думаю, что специально затягиваясь — чтобы все лучше усвоили свои русские роли, и объясняет на репетиции пьесу режиссер). Режиссером был Сергей Коковкин, а в соседней русской школе, вМиддлбери, куда мы ездили в гости, — русскую пьесу ставил Веня Смехов, а его жена Галя Аксенова читала курс по истории советского кино (разумеется, с демонстрацией фильмов).

И вот я уже прибыла; и вот уже адаптировалась; и вот уже размеренно идут занятия, впереди — конференция для преподавателей. Здесь — Ефим Григорьевич Эткинд, читает курс о поэзии XIX века, сама бы послушала. После занятий все садятся по автомобилям и едут на озеро, купаться. Деревянные мостки, мягкая под ногами травка. И еще есть купанье в быстрой неглубокой речке. Туда надо идти лесочком, только осторожно, американский плющ ядовитый.

Прибывает в Вермонт Наум Коржавин, непосредственно на конференцию. Аня Родионова с дочкой Машей и пьесами… Свой особый мир.

А потом все вместе едем в гости к Сергею Давыдову, он — глава подобной же школы в Миддлбери, он — праправнук Дениса Давыдова, страшно на него похож, а по другой линии он — внук замечательного филолога Александра Бема. Показывает свою библиотеку — вот они, книги Бема. И как не закружиться голове?

Сергей везет — ведет? — нас на местное кладбище. Показывает удивительное надгробие: дата смерти — три тысячи лет тому назад. И рассказывает: один из жителей городка, будучи в Египте, приобрел по случаю мумию маленького фараончика и долго-долго хранил ее у себя в доме, на чердаке, пока на него не стукнули местному священнику религиозные соседи: хранит у себя для развлечения гостей незахороненный труп, разве это не кощунство? Пришлось американцу фараончика захоронить — через три с лишним тысячелетия после его кончины, — на христианском кладбище.

В Америке действительно есть всё. Всё — и даже больше, чем в Греции.

 

 

  1   2   3   4   5   6   7

Поделиться в соцсетях



Похожие:

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconАннотация Роман «Крамола»
Роман «Крамола» — это остросюжетное повествование, посвященное проблемам русской истории, сложным, еще не до конца понятым вопросам...

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconАннотация Роман «Крамола»
Роман «Крамола» — это остросюжетное повествование, посвященное проблемам русской истории, сложным, еще не до конца понятым вопросам...

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconПисьмо Минобрнауки № нт-904/08 от 26 августа 2014 г. "Об итоговом сочинении (изложении)"

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconАлександр Сергеевич Пушкин Роман в письмах Аннотация Недописанный роман.
Уединение мне нравится на самом деле как в элегиях твоего Ламартина. Пиши ко мне, мой ангел, письма твои будут мне большим утешением....

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconКонтрольная работа по литературе Знаете ли вы роман А. С. Пушкина
Тема: Знаете ли вы роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»? (контрольная работа по литературе)

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconПояснительная записка 3 Характеристика основного содержания образовательной...
Роизведения А. К. Толстого; лирика и поэма «Кому на Руси жить хорошо» Н. А. Некрасова; произведения Н. С. Лескова; «История одного...

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconМинистерство образования и науки российской федерации (минобрнауки россии)
Письмо Минобрнауки № нт-904/08 от 26 августа 2014 г. "Об итоговом сочинении (изложении)"

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconЛавр: роман

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconИтоговое сочинение (изложение)
Для участия в итоговом сочинении (изложении) участники подают заявление вместе с согласием на обработку персональных данных не позднее...

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении icon«Тема малой родины в творчестве писателя А. В. Иванова»
ОО: муниципальное казенное общеобразовательное учреждение Старогорносталевская средняя общеобразовательная школа


Литература




При копировании материала укажите ссылку © 2000-2017
контакты
lit.na5bal.ru
..На главную