Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении


страница2/7
lit.na5bal.ru > Документы > Документы
1   2   3   4   5   6   7
6.

 

Почему-то на поэтических вечерах всегда появляется какое-нибудь странное существо, мужчина (чаще всего) или женщина, одетый/ая в полуспортивный видавший виды свитер, вытянутые на коленях штанцы, обутый/ая в то, что раньше называлось «боты», или в «прощай, молодость», или в сандалии, если тепло и даже жарко. На голове у него/нее обязательно будет вязаная шапочка, добавляющая всему облику необходимую трогательность. Существо будет внимательно вслушиваться в журчащие подряд речи, расположившись в тепле и покое. Но вот что-то его/ее вдруг заденет, какую-то струну, существо встрепенется и задаст вопрос… или отпустит комментарий, на который и не знаешь что сказать. Приходят ниоткуда — и уходят в никуда.

А вдруг да и появится такой человек у тебя в редакционном кабинете — ведь мы ничем не загорожены, охраной не отделены. И вполне разумный, покажется сначала, — и даже очень умный, может быть, слишком умный человек, — не знаешь, что ему сказать. И не поймешь, что он просит, за чем (конкретно) приходил? Вот человек с исторической фамилией Энгельгардт ко мне заходил, еще когда редакция располагалась на Никольской, — и что-то важное сообщал, только я так и не поняла, что€ именно. Вот такой человек пришел и на вечер памяти Тани Бек. Уже десять лет пролетело, как ее нет с нами. Но я ведь помню, как к ней тянулись люди, в том числе именно такие, несчастные юроды. И кошка у нее была такая-никакая — ведь кошки бывают красивые и очень красивые, люди к ним привязываются и гордятся ими: посмотрите, какая у меня кошка!.. А кошка Тани была… ну обыкновенная кошка, дворовая, короткошерстная, с небольшой головкой, на вытянутых непородистых ногах. Но как Таня на нее смотрела! Есть фотография, и она излучает счастье. И фотография, и кошка, и Таня.

Более или менее благополучно живущие, наверное, боятся заразиться — и стараются вытеснить из своего сознания облик несчастья.

Так я до сих пор его помню — и его шапочку, и куртку, и обувку, и странно-потусторонние глаза. Зачем он появлялся, не знаю. Может быть, для того чтобы я его навсегда запомнила? Запомнила дух непоправимого несчастья, от него исходившего?

 

 

7.

 

В Принстон я приезжала с лекциями несколько раз и провела подряд месяц в роли visiting professor, приглашенного профессора. Ноябрь-декабрь, канун Рождества. В Принстоне спокойная теплая осень, и только большая нарядная елка на главной площади уютного университетского городка да повсеместная продажа подарков и игрушек напоминают о близящемся празднике.

Университетский кампус в Принстоне стилизует знаменитый британский «Оксбридж» — состаренный камень, полуготические окна двухэтажных зданий, плющ, небольшой храм — по-американски так бывает — без опознавательных знаков снаружи и внутри, годится для любой конфессии. Прорва белок — стоишь и не можешь сосчитать, они постоянно перемещаются.

В мои обязанности входило несколько лекций, постоянное общение с профессурой и консультация аспирантов (по дням и часам). В кабинете, мне предназначенном, окна были полуподвальные — так размещена славистика.

Я вошла в кабинет, закрыла за собой дверь и стала раскладывать бумаги.

Элен Чэнсез, автор первой монографии об Андрее Битове, профессор русской литературы, постучалась, открыла дверь и объяснила, что дверь всегда должна быть распахнута настежь.

Дело в том, что аспиранты могут подумать — я занята!

Это правило выработано на всякий случай: чтобы никаких обвинений… в домогательствах… никогда. Я засмеялась. Но с тех пор не закрываю и свою дверь в редакционном кабинете: пусть заходят авторы и сотрудники. Скрывать нечего.

А у сотрудников (в их кабинеты) двери почему-то всегда закрыты.

Они еще не были в Принстоне.

 

 

8.

 

Книги. Как много книг дома, в кабинете, у Пушкина (на Мойке, 12). Высокие шкафы, стеллажи, заполненные книгами снизу доверху. И становится понятно, как любовно он их собирал (и сколько собрал — всего к тридцати семи годам!), как они были ему дороги; и прощался он с ними, умирая: прощайте, друзья. Там же, в кабинете, обитый черной кожей диван, на котором он умирал (и на котором, думаю, прочитал много книг). А у Толстого в Ясной Поляне сохранился черный кожаный диван, на котором он родился. Кстати, книг и в Хамовниках, и в Ясной Поляне не так много, как у Пушкина… А у Пастернака их вообще мало. Небольшой открытый стеллаж — в кабинете. И книги только самые-самые: том Шекспира, том Данте, том Пушкина. Тщательно отобранные. Не надо заводить не только архива — не надо заводить библиотеки, вот о чем красноречиво свидетельствует этот стеллаж.

Мне с книгами уютно. Они дают чувство безопасности — странно, не правда ли. А без них я чувствую себя незащищенной. Они успокаивают. Если не знаешь чего-либо — не беда, они подскажут. Надо только знать, где эта книга. Когда их вокруг много, возникает ощущение, что нужные ответы на внезапно возникающие жизненные вопросы найдутся.

Но бывает и переизбыток — количество книг переходит какую-то грань, и найти что-нибудь уже никогда будет невозможно: так происходило в квартире у Кати Непомнящей, моей нью-йоркской подруги, увы, в этом году ушедшей.

Много книг окружало Анатолия Наумовича Рыбакова — в открытых стеллажах на сколоченных из толстых ошкуренных досок полках, в застекленных шкафах. А в его квартире на Бродвее книг было мало, очень мало, — одна длинная полка в гостиной. Но ему было уже не до книг: успеть бы написать то, что хочется. На «почитать» времени не было.

Книги — часть профессионального мозга, вынесенная наружу.

 

 

9.

 

Дача, где мы живем, находится на улице Довженко, неподалеку от музея Булата Окуджавы. По субботам сюда приезжает много народу. Город с его пылью и гарью остается где-то вдали, а здесь — благорастворение воздухов и тишина. Собираются по большей части все те же постаревшие шестидесятники, идут с просветленными лицами и немодными сумками со станции Мичуринец, а кто специально приехал пораньше и хочет прогуляться — со станции Переделкино; усаживаются рядком на сколоченных деревянных насестах под большим тентом, предусмотренным на случай дождя. И, конечно, осматривают сам дом, вернее, домик. Я со дня смерти Булата через порог не переступала. Но вот при жизни — бывала там. Булат жил на даче затворником, гостей не привечал, приглашала Ольга Владимировна — по особому случаю, на Пасху, например. Пекла замечательные, красивые, облитые глазурью куличи и куличики. И ими одаривала. Булат при этом исполнял роль любезного светского хозяина.

Беседующим всерьез помню его на веранде дачи Рыбакова. Они с Анатолием Наумовичем сидели наискосок друг от друга за темным деревянным столом, на скамьях. Рыбаков на него не то чтобы нападал — предъявлял ему аргументы. Спор шел о войне. Оба фронтовики; А.Н. был предан своим фронтовым друзьям-товарищам, война и память о ней были для него святыми; Булат дал какое-то интервью, в котором равнял оба режима, сталинский и гитлеровский, и не просто равнял, а равнял их и на время войны. Этого А.Н. стерпеть никак не мог. Оба сидели насупленные, если не враждебные. Объяснение выходило тягостным и неловким — Анатолий Наумович, во-первых, старше, во-вторых, разговор шел на его территории (преимущество, если кто не понимает). Больше я их вместе не видела — впрочем, не был ли это последний прилет из Нью-Йорка? 1996, кажется, год, — наверное, да.

 

 

10.

 

В Нью-Йорке Рыбаков на гонорары за свой самый настоящий мировой бестселлер «Дети Арбата» приобрел квартиру на пятом этаже в новом доме на Бродвее. Бродвей длинный — дом стоял в самом его центре, на углу 67-й, вблизи Линкольн-центра, да и Центральный парк неподалеку, район роскошный. И дом прекрасный — со специальным подъездом, с огромным зеркальным холлом, с зеркальными лифтами. Послепеределкинской дачи совсем другая жизнь. Но не для Рыбакова. Он сидел и работал у себя в кабинете, точно как прежде. Жизнь шла строго по часам, так и только так был восстановлен ритм, обеспечивший А.Н. завидное рабочее долголетие.

Пару раз я у них с Татьяной Марковной останавливалась в свои приезды в Нью-Йорк на какие-нибудь встречи или конференции. По вечерам А.Н. читал главы из новой книги, которую писал, — «Роман-воспоминание». Это, конечно, была книга напоследок: доскажу то, что не успел (в «Детях Арбата» все пронизано автобиографизмом, все да не все), — повороты биографии, писательская среда, — что и как происходило. Память была прекрасная, но то, что Рыбаков всегда держал за достоинство своей прозы (лаконизм), в воспоминаниях, где важнее всего подробности, играло против него. Слишком жестко. Маловато деталей. Так мне казалось. Жизнь его, конечно, была богаче на них — и объемнее. Но он хотел, не кружа вокруг, идти вперед — и побыстрее. И, видимо, это была правильная тактика, — он успел и дописать, и подержать в руках эту свою последнюю книгу.

 

 

11.

 

На русском отделении, летом, в каникулы, была обязательная практика: для «литературоведов» — фольклорная экспедиция, для «лингвистов» — диалектологическая. Экспедиции отправлялись на север — Вологодская область на границе с Архангельской. А там уже, на месте, — добирались рейсовым автобусом до какого-нибудь медвежьего угла, откуда, собственно, экспедиция и начиналась. Разбивались по двое, смысл такой: песни, частушки и т.п. записываем поочередно по строчке, четная — нечетная, сказки — по фразам. Чтобы не останавливать процесс. Брали с собой какую-то нехитрую одежонку, останавливались в школах или конторах (спали на полу), обедали по столовым, если таковые были, завтрак и ужин (каша, картошка, купленное у крестьян молоко и ряженка) готовили дежурные по очереди. Надо было подняться нисвет ни заря, когда стадо выгоняют, и идти по договоренности. Такой ряженки, золотисто-розового цвета — и ложка в ней стояла, — я не пробовала никогда в жизни. Было очень здорово — во всех смыслах этого слова, — только иногда почему-то нападали клопы, хотя откуда им взяться в школе… Но не в этом дело. Дело в том, что деревенские бабки все время норовили нам спеть песню или рассказать сказку, услышанную по радио. И раскачать их до совсем старого, от бабушек слышанного, было очень трудно — хотя иногда получалось, вот радости-то было.

А то так: скажем-скажем, но приходите с чекушкой.

Шли в магазин за чекушкой — Нина Ивановна Савушкина, наш руководитель, известный фольклорист, выделяла необходимую денежку на производственные расходы. А бабки готовили к нашему приходу настоящее застолье, — пекли рыбник, пирог с морошкой, выставляли соленые грибы, бруснику, варили картошку: и сами радовались, и нас подкармливали. И вообще для них это был праздник. А потом, если уж бабки совсем разойдутся, они начинали петь скоромные частушки, загадывать такие же загадки и сказывать неприличные сказки. А поскольку мой напарник был особой мужеска рода, то они его выставляли за дверь.

От деревни к деревне передвигались пешком, или плыли по рекам или озеру Онего на кораблике, или через непролазную грязь-глину добирались на тракторном прицепе. По берегам — настоящие, XVIII века, шатровые церкви. Порой Нина Ивановна комментировала: здесь — стояла, в прошлом году — сгорела.

В одной из деревень рано утром зашла в храм — небольшую церковь, с иконами, но без службы. На входе перекрестилась — не скажу со смыслом, скорее как принято.

А когда поступала в аспирантуру, этот факт, оказалось, стал сразу известен факультетской администрации — донесли. Спрашивается — кто и зачем? Нет ответа.

 

 

12.

 

Лермонтовский семинар — это еще и ежегодные поездки на ежегодные научные лермонтовские конференции. (Только нас там и ждали, улыбнусь в скобках.) Но Владимира Николаевича Турбина это совершенно не смущало, и он нас так готовил к сложностям филологической жизни. Разбирали темы и писали курсовые — они же доклады. Потом Турбин выбирал из докладов лучшие, их и представляли, без обид для остальных, — на саму конференцию ехали все. МГУ был богат. Нам давали автобус (!) на две недели (!) с двумя водителями (!), чтобы не дай бог не заснули за рулем. Ехали примерно человек двадцать — члены семинара этого года и предыдущих лет («старшенькие»), а также пара аспирантов из закончивших наш семинар.

Грузились в автобус ранним летним утром, во дворе на Моховой (тогда — проспект Маркса). Закупались плавленые сырки «Дружба», всяческая вода; брали с собой чай, сахар, сушки, печенье, сгущенку, дешевые конфеты, какие-то еще консервы… Ехали, разумеется, с песнями. Пели: и «Мурку», и вообще блатные — смешные песни, и еще Энтин и Лощиц (тоже — наши!) сочиняли свое, и их мы тоже пели. До потери голоса. Мчались в Пятигорск. В Пензу, оттуда — в Тарханы. На Кавказ (о чем я уже рассказывала). Времени на это ежегодное путешествие уходило недели две. Приезжали на место с ночевкой по дороге, иначе не получалось. Ехали через Россию, и видели сами, как лес наш, смешанный, еловый и сосновый, сменялся березовым, липовым, тополиным; начиналась лесостепь с посадками, потом — степь. Выезжали на Волгу, город Горький. Переправлялись через Волгу (около Казани). Купались в реке! Ехали дальше…

Уже к конференции — чистили перышки, собирались внутренне, были готовы к докладам, вопросам и ответам. Было нам лет по восемнадцать — двадцать, и выступали мы среди маститых лермонтоведов, которые вечером — из любопытства — приходили к нам на московский чай с сушками и баранками.

А после докладов задавали лукавые вопросы.

Все там знали Турбина как модерниста от литературоведения — ведь и ученики у него, знать, такие же. И спросили меня: а что у вас сначала появилось, материал или концепция? Я, простодушно: конечно, концепция! Всеобщий смех. Но все-таки добродушный: это вам все-таки не кафедра инквизиции во главе с Кулешовым.

 

 

13.

 

Защита докторской проходила у меня на специализированном ученом совете Санкт-Петербургского университета, с видом из старинных окон большой аудитории на памятник Петру — как раз напротив факультетского здания, через Неву. Апрель, солнце на золоте Исаакия, синее небо с белыми облачками, невская водичка бликует. На защиту явились (по моему приглашению) три знаковых для города писателя (покойный Александр Михайлович Панченко отделял «своих», реально питерских, от «чужих» по одному, главному признаку: пил он с данным конкретным человеком водочку или нет) — Яков Гордин, Валерий Попов и Михаил Кураев. Защита продолжалась долго, более трех часов, — одна я вначале говорила минут сорок вместо ожидаемых и положенных двадцати. Выступали оппоненты, зачитывались отзывы, задавались вопросы. Все это время писатели (с букетами) сидели молча, внимательно слушая всех выступающих, — и заговорили только на банкете, проходившем там же, в факультетском ресторанчике. Диссертация моя была о постмодернистах — и питерские ученые отнеслись к теме и ее героям более чем благосклонно. Не возникало никакого подозрения, что здесь есть какое-то неприязненное отношение к направлению, напротив:панорамность взгляда, спокойно включающего в исследование артхаусную литературу.

А в моей памяти главное — Нева, набережная, Медный Всадник, Исаакий, солнечные блики от воды в аудитории. И, конечно, дружественность и поддержка петербургских литераторов. Совсем не постмодернистов.

 

 

14.

 

Конференция в Варшавском университете, тема — шестидесятники. Организовал и проводил университетский Институт русистики, а именно его глава, низкий ей поклон за всю ее деятельность, АлисияВолодзько-Буткевич (конференцию приурочили — и практически посвятили — ее юбилею). Шестидесятничество и у нас, и у них: поговорим об общем и отдельном. Я узнала о конференции за несколько месяцев и смогла — благодаря добытому гранту — организовать приезд Игоря Ивановича Виноградова, Льва Александровича Аннинского и Александра Николаевича Архангельского. Мало в чем совпадающие, мы представляли «зоопарк» современной русской критики разных поколений и направлений. И нам, как живому «зоопарку», было обеспечено внимание русистов и славистов. Прошу прощения за еще одно звериное сравнение, но это все равно как живая кошка на сцене — переиграет любого народного артиста.

Самой кошачьей кошкой из нас был, конечно же, Лев Александрович. Поблескивая голубыми простодушнейшими глазами, он воспользовался трибуной выступающего в основном для того, чтобы наконец прилюдно выговорить Виноградову за, якобы, узость, а фактически за то, что «Новый мир» (в бытность твардовской редакции, когда Виноградов вел там критику, не забудем, какую, — демократически-идеологическую, социальную) его, Аннинского, не понимал, не принимал и не печатал. Не буду утверждать, что он на Виноградова нападал. Нет, ни в коем случае, — внешне все выглядело мирно, но коготки в этих кошачьих мягких лапах проявлялись — знаете ведь, как это бывает даже у разомлевшей кошки.

Надо сказать, что Виноградов не снизошел до полемики. Но в ресторан, чтобы вместе поужинать, его не позвал.

И об одном профессиональном совете Аннинского, высказанном в другой раз и по другому поводу, я вспомнила, его слушая: не готовьте выступление заранее. То есть будьте готовы всегда играть от (исходить из) ситуации. Тогда забьете гол.

Мы приехали в Варшаву вскоре после того, как на Смоленщине рухнул самолет с министрами и президентом, летевший на поминовение расстрелянных НКВД в Катыни польских офицеров. В Варшаве ходили слухи о том, что самолет был дезориентирован при посадке. Поселились мы в отеле «Бристоль» (один из лучших отелей мира, мне удалось в нем — правда, я сама его нашла и заказала — провести несколько ночей), а «Бристоль», если кто не знает, одной стеной соседствует с территорией президентского дворца (там накануне нашего приезда происходило прощание с погибшим президентом Лехом Качиньским). Около дворца постоянно собирались протестующие — и лозунги были понятно какие, уж никак не дружественные. На площади за Новым Святом был воздвигнут большой белый деревянный крест, а вокруг него ранним вечером среди принесенных цветов загорались свечи и лампады. По цоколю здания, ведущего на площадь, были установлены портреты погибших — и около них тоже горели свечи и лампады. Близилось Рождество, главный католический праздник, но город был траурным.

И в это же время — конференция, шестидесятники, доклады, российские участники, дружественные вопросы и ответы…

 

 

1   2   3   4   5   6   7

Похожие:

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconАннотация Роман «Крамола»
Роман «Крамола» — это остросюжетное повествование, посвященное проблемам русской истории, сложным, еще не до конца понятым вопросам...

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconАннотация Роман «Крамола»
Роман «Крамола» — это остросюжетное повествование, посвященное проблемам русской истории, сложным, еще не до конца понятым вопросам...

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconПисьмо Минобрнауки № нт-904/08 от 26 августа 2014 г. "Об итоговом сочинении (изложении)"

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconАлександр Сергеевич Пушкин Роман в письмах Аннотация Недописанный роман.
Уединение мне нравится на самом деле как в элегиях твоего Ламартина. Пиши ко мне, мой ангел, письма твои будут мне большим утешением....

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconКонтрольная работа по литературе Знаете ли вы роман А. С. Пушкина
Тема: Знаете ли вы роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»? (контрольная работа по литературе)

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconПояснительная записка 3 Характеристика основного содержания образовательной...
Роизведения А. К. Толстого; лирика и поэма «Кому на Руси жить хорошо» Н. А. Некрасова; произведения Н. С. Лескова; «История одного...

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconМинистерство образования и науки российской федерации (минобрнауки россии)
Письмо Минобрнауки № нт-904/08 от 26 августа 2014 г. "Об итоговом сочинении (изложении)"

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconЛавр: роман

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconИтоговое сочинение (изложение)
Для участия в итоговом сочинении (изложении) участники подают заявление вместе с согласием на обработку персональных данных не позднее...

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении icon«Тема малой родины в творчестве писателя А. В. Иванова»
ОО: муниципальное казенное общеобразовательное учреждение Старогорносталевская средняя общеобразовательная школа


Литература




При копировании материала укажите ссылку © 2000-2017
контакты
lit.na5bal.ru
..На главную