Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении


страница5/7
lit.na5bal.ru > Документы > Документы
1   2   3   4   5   6   7
30.

 

Книжные ярмарки можно различить по шуму. Например, международная книжная ярмарка во Франкфурте почти бесшумная. В огромном, многосветном павильоне-ангаре, с огромным же количеством людей внутри, стоит тишина — чем-то звукопоглощающим покрыты пол, стены, перегородки между стендами. Шумно только при входе — когда, поднявшись на эскалаторах, издательский народ быстро передвигается по высоким проходам, тоже снабженным эскалаторами, только горизонтальными, в поисках своего сектора. Но переходы устроены так внятно и логично, что уже на второй день на поиск стенда не надо тратить времени. И ломать голову.

Шумный, сверхшумный павильон — это наша осенняя книжная ярмарка. Смешная  у нее получается аббревиатура — ММКВЯ на ВДНХ. Входишь в павильон — и вздрагиваешь от криков зазывал и транслируемых по звукоусилителям выступлений отечественных писателей. Примерно так: справа на подиуме сидит и кричит в микрофон Дмитрий Быков, стараясь перекричать рекламные голоса, а справа на аналогичном возвышении — например, Татьяна Устинова и не менее громко, хорошо поставленным голосом, перекрикивает ярмарочные объявления. В голове у меня от всех перекрестных криков что-то щелкает — желание только одно: немедленно покинуть стены этого негостеприимного заведения.

Журнал пару раз проводил там свои презентации. Ну как это делается?  Целая забота. Заранее договариваешься с авторами, чтобы они пришли вовремя с некоторыми ответами на тему, обещая потом весь этот «круглый стол» опубликовать. К моему полному изумлению — приходят! И выступают! Про стихи, например, рассказывают друг другу… Кипятятся, спорят. Заводятся от выступлений коллег по несчастью быть в это нелегкое время профессиональными литераторами. Я восхищаюсь. Но это так, реплика в сторону.

Но сначала надо проникнуть — в ту выгородку с пластиковыми стенками, которая гордо именуется «Конференц-зал № такой-то». Мы с выступающими собираемся, группируемся у пластиковой (псевдо)двери, а те, кто проводит свою презентацию до нас, совершенно не собираются покидать пластиковые стены конференц-зала № такой-то. Более того: они в экстазе распевают молитвы. Чупринин, человек более, видимо, чем я, деликатный, продолжает стоять у дверей; время идет, православные покидать помещение не собираются. Приходится мне — пробравшись в «президиум», то есть к столу с разложенными книжками и ритуальными (?) предметами, громко объявить, что время их истекло, и приказать немедленно покинуть зал (мы же знаем, что нам — по истечении положенного часа — ни минуточки не дадут следующие за нами по расписанию). Недовольные православные расходятся, бросая в мою сторону недружелюбные взгляды и реплики. (Так, видимо, у них принято — желать всего наилучшего в агрессивной манере.)

И мы начинаем.

И как только объявляем «круглый стол» не только круглым, но и открытым, мимо проходящие казаки грянули свою казачью песню. Со свистом. Прошли казаки, вроде все утихло, мы и наши авторы перевели дух и переглянулись. Но тут в соседнем конференц-зале началась церемония присуждения премии за худшую редактуру… корректуру… оформление… И до боли знакомый голос Александра Гаврилова иронизирует в микрофон, разносящий эту иронию по всем пластмассовым закоулкам…

Где нет шума, но стоит непрерывный гул, так это на нашей любимой ярмарке «Non fiction» (любимой, но не родной — ярмарка частная, деньги за участие ее организаторы берут как следует). Гул — потому что ввыгородках стоят издатели, у стендов и лотков покупатели протягивают им деньги и забирают книги, собираются и закручиваются небольшие, но все-таки очереди. А главное — почти все знакомы, радуются друг другу при встрече, обнимаются-целуются, как у нас принято, несмотря на жуткую поздненоябрьскую и раннедекабрьскую гриппозную погодку. Там, за панельными стенами ЦДХ, Центрального дома художника, — снег с дождем, грязь, ранняя темнота и ветер; а здесь тепло, светло, кругом вроде свои. И гул стоит вполне симпатичный, хотя от него тоже начинает болеть голова.

 

 

31.

 

На книжную ярмарку в Лондон поехала команда русских писателей и критиков, все яркие творческие индивидуальности — Владимир Маканин, Дмитрий Быков, Ольга Славникова, Александр Терехов, Михаил Шишкин, Лев Данилкин… Каждое утро писатели дисциплинированно приезжали на российский стенд и поочередно сидели за столом с микрофоном — или рассказывая о себе любимом, или обсуждая какую-то литературную тему, или собеседуя в уголку с предполагаемым издателем-переводчиком. Все было устроено весьма симпатично — и даже сделанные в рост фигуры-манекены наших писателей привлекали внимание. Стильно — обошлись без березок, хохломы и матрешек. Но лондонская издательская и журналистская публика вокруг не кустилась. А обыкновенные русские, живущие в Лондоне, тоже не приходили — входной билет на ярмарку дорог, более десяти полновесных английских фунтов, если не ошибаюсь. Зато бесплатно для издателей — Лондонская книжная ярмарка издательская, а не читательская, торгуют (взаимно) правами, а не экземплярами книг.

И вдруг — как ветер пронесся: в литературном кафе неподалеку от нашего стенда объявлена встреча с Умберто Эко. Пришла — увидела вот какую картину: Умберто Эко сидит в креслах на невысоком подиуме, рядом — издатель и переводчик; а вокруг — полно народу! Сидят и стоят — голова к голове. И шеи из-за спин тянут, чтобы увидеть.

Вот в такой позе я запомнила Дмитрия Львовича Быкова. Неопознаваемый в ярмарочной толпе писатель смотрит на писателя всемирно знаменитого и благоговейно внимает ему.

 

 

32.

 

Куда подевались бюстики? У нас дома (родители получили первую комнату, 13 кв. м, нас — четверо: мама, папа, только что родившийся брат и я) половину стены занимал огромный, до потолка (а потолок — метра четыре высотой, это бывший доходный дом на Садово-Спасской, он жив и поныне), книжный стеллаж. Итак — два бюстика, Пушкин и Чайковский. Главный поэт и главный композитор. Оба — белые, фарфоровые, но фарфор не гладкий, а какой-то на ощупь чуть шершавенький. И его очень приятно поглаживать.

А еще все в той же комнате помещался «инструмент», как его гордо называла мама, — пианино орехового цвета немецкой марки «Шредер». У него был особенный звук, все остальные мне под руками не нравились, ну никак. Инструмент мне подарил дед — на восьмилетие. Чтобы занималась музыкой как следует.

И Чайковский перекочевал на пианино.

Третий обязательный классик в комнате был Лев Толстой. Во-первых, отец подарил мне толстую, в коричневом тканом переплете (опять-таки приятно гладить) «Книгу для чтения», составленную Толстым для яснополянских детей. А во-вторых, если я заболевала и лежала в постели с температурой, мне давали чай с хлебом, намазанным медовым (!) маслом, и отец вечером после работы, на ночь читал вслух рассказы Толстого для детей. О Бульке, например, — целый сериал, как мы определили бы сегодня.

Теперь у меня нет никаких бюстиков — остались в прошлом времени. Есть маленькая фигурка бронзовой Ахматовой и Екатерина Великая на мраморном пьедестальчике от Царскосельской художественной премии. А в доме у Инны Львовны Лиснянской, где я пишу эти строки, бюстик все-таки сохранился, только я не знаю, ее ли это или Семена Израилевича, — пустотелый медный бюстик. Пушкин, всегда опознаваемый, вне зависимости от мастерства художника: курчавая голова, бакенбарды. Бюстик старый, потемневший, — то ли до-, то ли послевоенный. Знак, символ, почти икона. Вместо иконы.

 

 

33.

 

Никто не любит посещать кладбища так, как русские, — заметил однажды Жорж Нива. Не знаю, не знаю. На могилу Пастернака на переделкинском кладбище постоянно приезжают знатные (и не очень знатные, просто слависты) иностранцы. И на могилу Толстого приезжают — маленький зеленый холмик на небольшой поляне среди вековых, высоченных деревьев. И по Новодевичьему бродят — с планами в руках.

Но русские, действительно, не могут проехать равнодушно мимо мемориального кладбища.

Визит в Шотландию. Останавливаемся в городке Моффат, посреди которого благодарные жители поставили памятник барану (овечья шерсть и все производное — главный источник дохода, изделия из шерсти, из твида, в шотландскую клетку, свитера и кардиганы). Здесь намечена и проходит весьма успешно конференция в честь 200-летия Лермонтова, отчасти шотландца из славного рода Лермонтов.

А кроме того — неподалеку расположены места, связанные с памятью о Роберте Бернсе, с детства нам знакомом благодаря переводам Маршака.

В свободный от заседаний час едем в другой шотландский городок, где Роберт Бернс жил. И умер. И похоронен. И отправляемся на кладбище. Это первое шотландское кладбище в моей жизни.

На кладбище много памятников.

Совсем старые, из красноватого или серого песчаника, XVI–XVIII веков, они стоят, покосившись, на типичной для Шотландии зеленой травке. И мы с Александром Яковлевичем Ливергантом, который собаку съел на английской и шотландской литературах, бродим среди могил, читая надписи. Но самое удивительное — могильные плиты подняты на толстые ножки, толще рояльных, — и больше всего такое надгробие напоминает стол. Самый настоящий стол. Можно прийти помянуть — и попировать. Правда, пирующих-поминающих шотландцев я не приметила.

Очень русская мысль. Пришедшая в голову на шотландском кладбище.

 

 

34.

 

Все-таки известность имеет значение.

Когда Михаил Шишкин был известен только узкому кругу, не более, он женился на Франциске, гражданке Швейцарии, с нею туда и уехал. И там они с Франциской родили сына.

В «Знамени» уже напечатали к тому времени его большой рассказ «Уроки каллиграфии» и роман «Записки Ларионова», которому я заменила название (разумеется, с согласия автора) на более выразительное — «Всех ожидает одна ночь». По крайней мере мне тогда так казалось, что более выразительное. Сам автор позже вернулся к первоначальному названию.

Но не в этом дело, как любит говорить мой друг поэт Ч.

А дело в том, что в Швейцарии Михаил Шишкин оказался практически без средств к существованию.

И я попросила своих коллег из Швейцарии помочь ему с работой — лекциями, выступлениями, переводами. Тем более что он свободно говорит, и пишет, и думает на немецком. Я рассказывала, и очень эмоционально, какой он хороший писатель. Я даже не говорила, что его книги надо бы издать — я упирала на немедленный спасительный заработок. И что вы думаете? Никто ему не помог. Он с трудом нашел работу переводчика при департаменте беженцев (позже он включит свой опыт в начало романа «Венерин волос»). И сел писать книгу о русской Швейцарии — непосредственно на немецком, благо он владеет им действительно очень хорошо, работал в Москве школьным учителем немецкого.

И только потом, когда он получил несколько премий, мои швейцарские коллеги обратили на него внимание — надо же, здесь живет русский писатель, и он написал книгу о Швейцарии, и мы его еще не приглашали выступить в нашем университете!

Теперь Михаил Шишкин представляет Швейцарию у нас в Москве на книжной ярмарке «Non fiction».

Так приходит gloria mundi.

 

 

35.

 

Я читаю спецкурс в здании гуманитарных факультетов, что на Ленгорах, то есть, прошу прощения, Воробьевых (все-таки вздрагиваю — тогда это были Ленгоры, так же как для коренных петербуржцев городом их рождения остается Ленинград). А тогда, когда это были Ленгоры, наш филологический факультет располагался на Моховой, в здании начала XIX века — где изначально находился историко-филологический и где обучались будущие русские знаменитые писатели. О которых нам теперь читали лекции.

В этом что-то было — и что-то совсем особенное.

Помещения факультетские были тесные, и всего одна большая полукруглая аудитория с низким потолком, где читал спецкурс о Пушкине Сергей Михайлович Бонди и где защищал кандидатскую, зачтенную ему как докторская, Сергей Сергеевич Аверинцев.

Другие две «поточные» аудитории, Коммунистическая и шестьдесят шестая, находились в аналогичном здании через улицу: тогда Герцена, теперь Большую Никитскую. И бегали мы туда-обратно зимой для скорости без пальто.

Но основная жизнь протекала все-таки там, где под нами находились журналисты. В другом крыле здания был ИСАА, Институт стран Азии и Африки, до того именовавшийся ИВЯ, Институтом восточных языков. Территорию внутри ограды, выходящей на Манежную, вроде сквера с лавочками, изначально называли психодромом. Прекрасное было место для перспективных знакомств филологинь с представителями мужских факультетов: на лавочках болтали, курили, хохотали, — не целовались, это не было принято.

Май. Сижу на лавочке — спиной к проспекту, лицом к библиотеке, к читальному залу. Почему-то одна — наверное, подруги уже вспорхнули и улетели на занятия, а я замешкалась. И подсаживается ко мне странный человек — совсем пожилой, старый мальчик. Маленького росточка, очень бедно, даже по тем временам, одет, подпоясан чуть ли не веревочкой. И спрашивает меня: учитесь на филологическом? Да. Какой курс? Семинар? Думаете, знаете Пушкина; ну… А вот вам строка — продолжите. Выясняется, что мои знания ни к черту. Человек представляется: Крученых, Алексей Иванович. Вот какие люди захаживали напсиходром. И нет бы заинтриговаться! Нет, пошла на лекцию.

Потом я его вспоминала — когда уже в аспирантуре рассматривала «будетлянские» книжки, первоиздания. Тогда же… тогда никто и не объяснил, с кем рядом я оказалась на лавочке во дворике МГУ.

 

 

36.

 

Ольга Всеволодовна Ивинская и в старости сохраняла черты и повадки красавицы. Меня познакомил с ней Жорж Нива — дело было в Страсбурге, на книжной ярмарке «Перекрестки литератур». Она и Жорж выступали днем на презентации, — видимо, поводом было издание перевода ее книги воспоминаний на французский или вообще что-то вокруг Пастернака, точно не помню. Помню только, как она смотрелась на подиуме — полная, но статная, хорошего вкуса черное платье в мелкий белый горошек, белокурые волосы заколоты в намеренно небрежный пучок.

Потом наплывает картинка — Андрей Битов сидит у стенда своего издательства, рядом со своей книгой. А вечером — небольшой симпатичный пир устроителей, много мелких вкусных вещей, а главное — впервые в жизни вижу и пробую страсбургский пирог. Ольги Всеволодовны с нами нет — она устала, отдыхает. Поздно — и нам пора возвращаться в гостиницу.

И тут Битов отхватывает хороший кусок страсбургского пирога, уносит с собой; в гостинице поднимается к себе в номер за водкой, а потом мы вместе с ним стучимся к Ольге Всеволодовне.

Она принимает нас в халатике, полусидя на пышной кровати; пирог разделен, водка налита, новый пир, вернее, продолжение пира, затягивается заполночь.

Так продолжалась не литература — литературная жизнь.

С подспудной мыслью о классике.

 

 

37.

 

О назначении Григория Яковлевича Бакланова главным редактором журнала «Знамя» я узнала тут же — он позвонил мне сразу как вернулся домой из ЦК. (Мобильных телефонов тогда не было.) Это был август 1986 года. А в июне я перешла из «Знамени» в «Дружбу народов».

Телефонный звонок Бакланова с известием и приглашением немедленно вернуться в «Знамя» раздался тогда, когда у нас дома произошел потоп — хлынули на пол в кухне черные воды канализационной трубы. Мы с мужем вызвали «неотложку», а сами по щиколотку в грязи безуспешно пытались поток остановить. Помню себя — с тряпкой в руках, перемазанную грязью, — а за окном солнце, лето, все равно смешно, хотя и противно… Но что же делать — бросать только что обретенную «Дружбу»? Нехорошо, нельзя. Так и ответила — и, задержавшись в «ДН» еще на целых пять лет, стала постоянным автором «Знамени». А потом и вернулась.

Важно было на этот период сохранять дистанцию независимого критика. А период-то был активный, расцвет для литкритики — с 1986-го до 1991-го. (Дальше — все стало падать, и тиражи, и влиятельность.) Так что печатать можно было все, что успеешь написать, — в «ДН», «Знамени», «Московских новостях», «Огоньке», были и еще издания вроде ныне забытого, но очень азартного «Горизонта» или «Век ХХ и мир» во главе с умным, прекрасным Андреем Фадиным, рано погибшим в автокатастрофе.

Эта самая личная литературно-критическая независимость, всякая, и бесцензурность, и экономическая тоже, казалась бесконечной — и внутренне необходимой, особо ценным преимуществом. «Знамя» несколько раз заказывало мне годовые обзоры — по типу «большой мудрой статьи», по формату статей Белинского «Взгляд на русскую литературу» такого-то года. И все бы хорошо и свободно, и нигде не жмет — ни в объеме, ни по сути. Как вдруг…

Дело происходит так: Григорий Яковлевич обозначает абзац, где я высказываюсь по поводу постановки Юрием Любимовым «Бориса Годунова». Что-то меня там, в этом спектакле, царапало, — наверное, прямолинейность. Бакланов предлагает абзац снять, с лукавым аргументом — зачем, мол, в литературном обзоре театр… Я напрягаюсь. И вообще (тут я Бакланова уже довожу до точки кипения) я, Бакланов, с ним, с Юрием Петровичем, столько лет дружу!

Все равно сопротивляюсь. А главное — вспоминаю, что в «Литгазете» Евгений Кривицкий, терпение которого я много раз как автор испытывала, в конце концов тоже один раз прибегнул к этому аргументу — мол, это мой приятель, мы вместе водку пили.

И я в конце концов сдалась — и в первом, и во втором случае. Потому что признались — честно…

 

 

1   2   3   4   5   6   7

Похожие:

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconАннотация Роман «Крамола»
Роман «Крамола» — это остросюжетное повествование, посвященное проблемам русской истории, сложным, еще не до конца понятым вопросам...

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconАннотация Роман «Крамола»
Роман «Крамола» — это остросюжетное повествование, посвященное проблемам русской истории, сложным, еще не до конца понятым вопросам...

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconПисьмо Минобрнауки № нт-904/08 от 26 августа 2014 г. "Об итоговом сочинении (изложении)"

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconАлександр Сергеевич Пушкин Роман в письмах Аннотация Недописанный роман.
Уединение мне нравится на самом деле как в элегиях твоего Ламартина. Пиши ко мне, мой ангел, письма твои будут мне большим утешением....

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconКонтрольная работа по литературе Знаете ли вы роман А. С. Пушкина
Тема: Знаете ли вы роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»? (контрольная работа по литературе)

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconПояснительная записка 3 Характеристика основного содержания образовательной...
Роизведения А. К. Толстого; лирика и поэма «Кому на Руси жить хорошо» Н. А. Некрасова; произведения Н. С. Лескова; «История одного...

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconМинистерство образования и науки российской федерации (минобрнауки россии)
Письмо Минобрнауки № нт-904/08 от 26 августа 2014 г. "Об итоговом сочинении (изложении)"

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconЛавр: роман

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении iconИтоговое сочинение (изложение)
Для участия в итоговом сочинении (изложении) участники подают заявление вместе с согласием на обработку персональных данных не позднее...

Н. Б. Иванова Роман с литературой в кратком изложении icon«Тема малой родины в творчестве писателя А. В. Иванова»
ОО: муниципальное казенное общеобразовательное учреждение Старогорносталевская средняя общеобразовательная школа


Литература




При копировании материала укажите ссылку © 2000-2017
контакты
lit.na5bal.ru
..На главную