Ада Александровна Федерольф (Шкодина) родилась в 1901 году. Отец доктор медицины, мать преподаватель музыки, оба коренные петербуржцы. В 1922 году Ада


страница1/10
lit.na5bal.ru > Документы > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
Ада Федерольф

Рядом с Алей
Ада Александровна Федерольф (Шкодина) родилась в 1901 году. Отец — доктор медицины, мать — преподаватель музыки, оба коренные петербуржцы. В 1922 году Ада Александровна познакомилась с англичанином, преподававшим на курсах иностранных языков, где она в это время училась. В 1924 году она вышла за него замуж и уехала с ним в Англию. Он остался в Англии, а она вернулась на родину, в Москву, в 1927 году и стала преподавать английский язык в московских институтах. Вышла второй раз замуж.

В 1938 году была арестована и осуждена заочным совещанием по 58-й статье — ПШ (подозрение в шпионаже) на восемь лет исправительно-трудовых лагерей. После отбытия срока ей не было разрешено жить в Москве, и она устроилась в 1947 году в городе Рязани преподавателем английского языка в педагогическом институте. В октябре 1948 года была повторно арестована без предъявления обвинения и сослана на вечное поселение в Туруханск. В 1956 году была реабилитирована за отсутствием состава преступления. Ей было разрешено вернуться в Москву.
Часть первая
Рязань
Причина, заставившая Ариадну Сергеевну Эфрон и меня искать прибежище в Рязани, была одной и той же. Обе мы отбыли сроки в трудовых северных лагерях; Аля — в Коми, а затем в Мордовии, я — на Колыме. По окончании срока нам выдали паспорта, которые в то время назывались «минус 38». Мы не имели права на прописку во всех столицах, многих областных центрах и крупных городах.

Ближайшим к Москве городом, где с такими паспортами прописывали, была Рязань, но там было трудно с жильем и с работой.

В те 40-е годы это был вполне провинциальный город. На его окраине вблизи Оки стоял старинный кремль, а в нем собор, обшарпанный, с обвалившейся штукатуркой. Кругом были могилы некогда известных людей, заброшенные, со сбитыми надписями.

Такие, как мы, снимавшие комнату или угол, старались селиться поближе к центру и рынку, поскольку городского транспорта почти не было. Ходил с редкими остановками один автобус — от вокзала по длинной центральной улице до противоположного конца города, где уже начинались огороды. Местная интеллигенция жила в старых обветшалых деревянных домах. Как правило, это были хорошо образованные люди, отличавшиеся необычайной доброжелательностью.

Свой паспорт я получила на Колыме. Моему мужу Дмитрию Осиповичу Шкодину, тоже отбывшему срок, предложили быть директором лагерного инвалидного дома в Магадане. С мужем мы были разными людьми, связала нас только общая трудная судьба.

Весной, когда открылась навигация, начальство решило отправить по домам первую, самую слабую партию инвалидов, а сопровождающим решили послать меня. Перед моим отъездом я попросила мужа дать развод. Подумав, он сказал: «Я это сделаю с одним условием: ты в Москве найдешь моего сына».

Кают для инвалидов на пароходе не нашлось, и нас погрузили, тринадцать инвалидов и меня, на общие нары в трюм. Охотское море в начале и конце навигации бывает очень бурным, штормы до 8–10 баллов. Пароход бросало и качало так, что все наши «спальные места», отгороженные чемоданами, пришли в движение, и вскоре мы уже катались вместе с вещами, натыкаясь на стенки трюма. Многих рвало, о том, чтобы встать, пойти вымыться и попить воды, не могло быть и речи. За четыре дня пути все так вымотались, что не могли ни спать, ни есть. Легче стало, когда вошли в Татарский пролив. Неожиданно прекратились дождь и ветер, выглянуло солнце, и на горизонте появились хорошо просматривающиеся берега Японии в легкой, розоватой дымке — зацветали вишни.

Все мои инвалиды были измучены, необычайно слабы и неподвижны, я даже не знала, кто из них жив, кто нет. Самый слабый умер во время шторма и лежал вместе с живыми. Я собрала в себе силы кое-как одеться и пойти на палубу в туалет, чтобы хоть немного привести себя в порядок. В бухте Находка нас уже ждали. Для инвалидов подали машину.

Причал был неустроен, или мы пришвартовались в неудобном месте — трап был длинный, плохо установлен и постоянно качался. Поднялись матросы с причала, начали выносить инвалидов. Когда очередь дошла до меня, я поняла, что ни за что не спущусь по этой колышущейся лестнице без перил. Меня взяли под руки два крепких матроса и почти волоком стащили с трапа, опустив на землю. Лежать на чем-то неподвижном было почти счастьем. Сознание, что все ужасное позади, что я уже на родине (Колыма не могла быть родиной), вызвало неожиданный поток слез. Я уткнулась лицом в сухой теплый песок и по-детски громко разрыдалась.

Когда я успокоилась, ко мне подошел какой-то администратор, попросил документы, и я на время сдала своих инвалидов под расписку. Сказали прийти через два-три дня за талонами и продуктами на дальнейшую дорогу. Эти два дня надо было как-то прожить. Купить хлеб было невозможно. Для обмена на еду (как меня научили) я предыдущим летом вырастила возле дома грядку табака, потом его высушила, нарезала, и образовалось у меня три стакана «самосада», которые помогли продержаться до отправки.

Поезд назывался «пятьсот-веселый» и состоял из одних теплушек. Билетов не продавали, потому что большинство пассажиров ехали по справкам и по продуктовым талонам. Расписания у этого поезда не было. Он двигался только по разрешению железнодорожного диспетчера под зеленый свет светофора. Когда наконец поезд подали на запасной путь и объявили посадку, ожидающие отправки бросились занимать места, но оказалось, что вагонов было очень много, и все разместились по собственному желанию.

Мои инвалиды все рассыпались по поезду, кроме двух-трех цинготных больных, поместившихся на нижних нарах подо мною.

Погода стояла уже вполне весенняя. На деревьях распускались первые листочки, черемуха была обсыпана белыми цветами. Воздух был чист, прозрачен и очень душист.

В моем вагоне оказалось всего человек десять. Женщин, кроме меня, не было, поэтому мужчины предложили мне занять лучшее место — наверху у окна. И мы поехали.

После нескольких дней пути была неожиданная остановка у какой-то насыпи вдали от вокзала. На насыпи сидела истощенная, оборванная, замурзанная женщина. К ней лепились трое детей примерно трех, пяти и семи лет, все одетые в грязную потрепанную одежду и явно голодные. Рядом с ними лежал старый грязный мешок, из которого выглядывал немудреный скарб: валенки, немного металлической посуды. Как только поезд остановился, женщина подбежала к нашей теплушке и, отчаянно рыдая, прокричала, что они с Украины, немцы сожгли их деревню, что у нее есть похоронки на мужа и брата и что их дедушка пропал без вести. Они сумели выбраться из пожарища и спрятаться в ближайшем лесу, а потом кочевали по железной дороге в поисках пристанища. Кое-где им подавали, этим они и питались. Женщина просила разрешить им ехать в нашем вагоне. Мы их подобрали и поехали, а на следующий день к нам в вагон сели трое молодых парней, демобилизованных, едущих на родину в Сибирь. Парни оказались чрезвычайно добрыми и, увидев всю голодную компанию, притулившуюся в углу теплушки, вытащили свои пищевые талоны и на ближайшей станции пошли добывать еду. У всех в вагоне были лишь кружки, и только у некоторых — миски. Но двое из парней нашли помятые ведра и выброшенный чайник, вычистили все песком у водокачки и, заполнив ведро щами, опустив туда же овсяную кашу, с торжеством вернулись в вагон. Третьего отправили за кипятком. Хлеб они тоже получили за прошлое и на день-два вперед, так как неизвестно когда будет следующая остановка. Женщину с детьми начали кормить первыми, благоразумно не давая наесться досыта. Парни оказались очень смышлеными и хозяйственными. Это ведро со щами и кашей мы ели два дня, сперва горячими, а затем холодными. Наше семейство впервые блаженно растянулось и сыто заснуло.

Параши в вагоне не было, нужно было ждать остановки, маленькие страдали. Солдаты и тут нашли выход. Дети сняли штанишки, их высунули из вагона и держали за руки. Я старалась поменьше пить, выходила на остановках, устраивалась прямо под вагоном у двери, у которой всегда дежурил кто-нибудь из мужчин, чтобы в случае неожиданного движения поезда поднять меня в вагон. Дети заметно окрепли, отъелись, а через несколько дней при остановке у какого-то болота мать их даже немного помыла. К счастью, они были здоровы, только дико устали и отощали за время скитаний. Дети начали немного играть, робко и не очень уверенно смеяться.

Еду солдаты доставали почти ежедневно и делились с нами своим солдатским хлебом. Через несколько дней остановились в небольшом городе, где по радио передали, что стоянка этапного поезда будет до вечера. Женщина расхрабрилась и пошла на станцию за справками. Вернулась возбужденная, с рассказами, что через несколько часов будет город, где у нее должны жить дальние родственники. Адреса она не помнила, но решила к ним пойти. Затем было прощание, которого я никогда не забуду.

Мать поставила своих ребят на пригорке близ вагона на колени и велела делать то, что делает она. А она перекрестилась, поклонилась до земли нашим солдатам и сказала: «Спасибо, родные, вы просто ангелы с неба, и Бог вас послал. Не будь вас, сгибли бы мы все». Потом, обращаясь к детям: «Дети, смотрите, запомните на всю жизнь — это наши спасители. И кланяйтесь им до земли». Тут женщина заплакала навзрыд, заплакали и дети, и все как один заплакали мы, остающиеся. Даже мои цинготники на нижней полке плакали не стыдясь.

Дальнейшее путешествие ничем особенным не отличалось, и мы благополучно приехали в Москву. Но на вокзал не попали, нас отвели на запасную ветку в Лосиноостровскую. Там меня и нашел мой бывший муж — Сергей Артоболевский. Все пассажиры вагона меня трогательно проводили, желая семейного счастья.

У меня было такое состояние, как будто моя настоящая жизнь кончилась и я стала участницей какого-то театрального действия. Сережа меня обнял, взял мой кустарный деревянный чемоданчик и повел на станцию. Шли рядом молча, боясь взглянуть друг на друга. Только когда мы уже сидели на противоположных скамьях в вагоне пригородного поезда, я робко, украдкой его оглядела. Он почти не изменился, только не было и тени прежней элегантности. Думаю, что он тоже только тогда осмелился меня разглядеть: мои американские рыжие военные сапоги, казенную юбку, застиранную футболку и тюремную телогрейку. Лишь волосы остались прежними — пышными и волнистыми.

Разговор как-то не клеился. Единственное, что я поняла, было то, что он отвезет меня к сестре. Резанули слова: «Не к себе». Мелькнула мысль, что это только начало и надо себя ко всему приготовить.

Первое, что было проще всего, это набрать воды в ванну и пойти мыться, оттянув, таким образом, разговор с Сережей. А после ванны, когда я в своем рваном халате сидела рядом с ним, он спросил, дошло ли его большое письмо, посланное на адрес дома инвалидов. Это письмо он написал только тогда, когда узнал, что я освободилась и получила паспорт. Он считал, что так будет легче для меня. В письме он писал, что три года боролся за меня, потом во время войны их институт эвакуировали в далекую Сибирь, что он женился и у него маленькая дочь. Молча, со спертым дыханием я все выслушала, сердце билось так сильно, что, казалось, это было слышно. И словно — жизнь оборвалась, меня не стало. Что было потом, я точно не помню.

На следующий день, когда пришел Сережа, я уже говорила в другом тоне, стараясь, чтобы он был только деловым.

Сережа рассказал, что он сделал с моими вещами, что полученный денежный вклад за кооперативную квартиру отдал моей матери. Я почти не слушала, все было безразлично. Помолчали. Я спросила, любит ли он дочку, тогда мне это казалось самым важным. Он сказал, что ей теперь два года и он никогда себе не представлял раньше, что можно с такой силой и трепетом любить маленькое существо. Затем сообщил, что жена обо всем знает и что в моих руках жизнь четырех людей. Все будет так, как я решу. Строить свое счастье на несчастье маленькой девочки — постоянная мука.

— Значит, — говорю я, стараясь быть максимально спокойной, — все остается по-старому. К тому же, Сережа, я уже не та, что была девять лет назад. Помоги мне обосноваться, ведь жить в Москве мне не придется. К тому же я замужем, мужа не люблю, но я взяла на себя заботу о его сыне семи лет и в ответе перед ним.

После разговора с Сергеем потянулись дни, полные отчаяния. Спасло то, что у меня были адреса родственников Дмитрия, которые муж дал перед отъездом, сказав, что они могут помочь в поисках его сына.

Встретившись с ними, я узнала, что жена и дочка Дмитрия погибли, а Юру соседка отвезла к бабушке, жившей где-то в Нарофоминском районе, недалеко от Вереи, куда я и отправилась.

...Дорога оказалась прелестной, небольшая речка с живописными берегами, холмы, еще прозрачный лес. Потом дорога потянулась полем, по ней навстречу — два мальчика. Когда они поравнялись со мной, показалось, что один из них очень похож на Дмитрия. Приветливое лицо с большими серыми глазами.

— Мальчик, тебя не Юрой зовут? — спросила я. — Подойди ко мне!

Он удивленно взглянул на меня, но подошел. Тогда я достала маленькую карточку Дмитрия и протянула ему. Он сразу схватил карточку и крикнул:

— Это папка, мой папка!

Я взяла его за руку, спросила, где его бабушка.

— Совсем близко, я вас отведу!

Юрка, радостно прыгая, побежал впереди. Когда я подошла к избе, там уже был переполох. Навстречу вышла плохо одетая, высокая, пожилая женщина, копия Дмитрия. Рядом оказалась другая, очевидно, родственница, с анемичной, бледной девочкой. После моего рассказа, кто я и зачем приехала, меня бросились угощать, поставили самовар, появились яичница и лепешки из черной муки. Видно, с едой было очень плохо и жили они впроголодь. Матери Дмитрия я сказала, что собираюсь жить в Рязани и что скоро приедет туда же отец Юры, что сейчас я не могу взять Юру, а пусть через несколько дней она привезет мне его в Москву, где я пока буду жить у своей сестры. Попросила, чтобы его вымыли, подстригли и сложили в какой-нибудь чемодан или мешок его одежду, которая покрепче, и привезли ко мне. Все, что нужно будет Юрочке, я за это время приобрету.
***

...Попасть после лагеря в Рязань Але помог Самуил Гуревич, Муля — ее муж. В Рязани было художественное училище, куда можно было устроить Алю преподавателем рисунка, на что она имела право, окончив в Париже при Лувре художественную школу. Аля в это время уже была в Москве и временно жила в «доброй норке» своей тетки Елизаветы Яковлевны Эфрон, в ужасающе заставленной вещами комнате, где приходилось спать на сундуке на матрасе прямо под книжными полками.

Перед Алиным освобождением Муля договорился с Ниной Гордон, муж которой в то время жил в Рязани, что он поможет Але в первое время в незнакомом городе.

Иосифа Гордона Аля хорошо знала еще по Парижу. Их судьбы были схожи.

Он также вернулся в Москву, где работал с Алей в Жургазе. Секретарем-машинисткой там была Ниночка П. — хорошенькая, молодая, энергичная женщина. Довольно скоро Гордон и Нина стали мужем и женой. Аля дружила с ними.

В 1939 году Гордона арестовали, он отбывал срок в лагерях на севере. После освобождения, получив паспорт, запрещающий жить в Москве, уехал в Рязань со своей матерью. На выходные дни к нему приезжала Нина.

Когда Аля добралась до Рязани, первым, кто встретился ей в городе, был Юз — Иосиф Гордон. Аля шла по улице к справочному киоску, а навстречу с двумя полными ведрами от колодца — Юз.

Он устроился на работу, а жить ему разрешили «пока что» вместе с матерью в довольно странном полуподвальном помещении.

Встреча с Гордонами была большой радостью. Они, так же как и Аля, были абсолютно одиноки в этом городе. Рассказывая о своих злоключениях, Гордон повел показывать Але жилье. Когда Юз, смеясь, представлял ее матери, на той был изношенный французский халат, перчатки, из которых торчали пальцы в кольцах, а на голове — большой противогаз. Она резала лук и воспользовалась одним из кучи противогазов, которые лежали в углу. Сын с матерью к этому давно уже привыкли, а Аля с трудом удержалась от смеха. А из темного угла с кровати вскочила Нина и бросилась Але на шею.

Помещение, в котором устроился жить Гордон с матерью, находилось в центральной части Рязани, недалеко от горсовета, кино, магазина и рынка. Мебели почти не было: стол, несколько стульев и три топчана с матрасами. Отопления не было никакого. И Гордонам пришлось купить несколько керосинок, благо керосиновая лавка находилась рядом, ими отапливались, на них же готовили пищу. Свободного места было предостаточно; они сразу запаслись съестным и в один дальний угол засыпали овощи.

Встреча была сердечной. Нажарили картошки с луком, вскипятили чай, нарезали хлеб. Во время ужина выяснилось, что у Гордонов есть свободный топчан с матрасом, а белье у Али было свое. О прописке волноваться было нечего — имелось разрешение. Так началась их почти семейная жизнь, очень неустроенная, очень холодная и голодная, но вполне дружелюбная.

В художественное училище Алю действительно приняли. Все было за нее: и специальное образование, и молодость, и необычайно привлекательная внешность. Портила, конечно, политическая сторона дела, но преподаватель был нужен, и с заведующим как-то договорились.

Пока было тепло, в воскресенье приезжала Ниночка и привозила мужу что-нибудь вкусное, небольшие запасы еды. Они ходили на прогулки, бывали в окрестностях монастыря на большом, поросшем лесом обрыве над рекой Солочей, где, бывало, купались. Сам монастырь превращен в дом отдыха, в котором я в то лето жила по путевке, выданной мне пединститутом. Алю я всюду узнавала, хотя мы еще не были знакомы. Высокая, стройная она казалась какой-то нездешней и чем-то неуловимо от всех отличалась. А я была такая, как все.

Я в ту пору уже получила работу преподавателя английского языка в Рязанском пединституте (мне повезло: преподавателя вообще не было), и мне обещали комнату в преподавательском корпусе, так как у меня были муж и сын.

Директор института оказался очень добрым и умным человеком, который не побоялся меня взять на работу, хотя у меня не было почти никаких документов, даже диплом отняли при аресте.

Меня поселили в большой, хорошей комнате на третьем этаже общежития, и оставалось только привезти сюда Дмитрия и Юрочку. Наняла я в Москве грузовик, вещей взяла немного: диван, письменный стол, книжный шкаф, — и мы поехали в Рязань. Во всем этом мне помогал Сергей Артоболевский.

Студенты приняли меня хорошо. Я ничего не говорила о своей биографии, но в дальнейшем оказалось, что они все узнали, а поскольку половина из них имела репрессированных в семье, это не только не повредило их отношению ко мне, но вызвало особую доброжелательность.

Юру я устроила в школу, а Дмитрий нанялся мастером на сыроваренный завод.

В институте занятия шли прекрасно. Чтобы облегчить студентам жизнь, я ходила вместе с ними и исполняла все общественные нагрузки. Когда пололи на огороде, читали английские детские стихи, картошку собирали под английские песни. В стенгазете появилась хорошая заметка о моей работе, а одна из преподавательниц съязвила, что я не преподаватель, а прекрасная актриса. И вот тут я решила к Ноябрьским праздникам подготовить со старшим курсом сценку из «Приключений Тома Сойера». Бекки имелась в точности такая, как на картинке: маленькая, тоненькая, изящная, с громадными фиалковыми глазами. Весь костюм я решила переделать из своих платьев и белья. Труднее оказалось отыскать среди крупных женственных студенток и рослых молодых людей тощего, жилистого Тома.

Начались репетиции. Дело осложнялось отсутствием декораций (скамейки, забор, кусты и так далее). И вот за всем этим я отправилась к режиссеру Рязанского театра. Режиссер оказался средних лет, привлекательным на вид, одетым просто, но по моде. Встретил он меня хорошо и отвел к себе в кабинет. В кабинете сел за письменный стол, предложив мне кресло. Я рассказала о себе, о работе и зачем пришла к нему:

— Не можете ли вы мне дать на время сценический инвентарь? Только платить мы не можем.

Режиссер молчит.

— Нам необходимы некоторые декорации: кусочек сада с забором, скамейкой и углом дома, крыльцо, выходящее на немощеную улицу с двумя керосиновыми фонарями... И транспорт, чтобы все это привезти.

— И все это даром, — весело сказал режиссер, разглядывая меня смеющимися добрыми глазами. — А еще вам нужно немного моей помощи и консультации.

Я пристально посмотрела на него, и мы оба дружно расхохотались.

— А теперь, — сказал режиссер, — слушайте меня. Увольняйтесь из института и идите ко мне работать. Три года я ищу себе помощника, и вот вы явились.

Я онемела. Всю жизнь я мечтала работать в театре, и вот теперь мне пришлось искать доводы, чтобы отказаться от этого предложения.

— У меня нет опыта, театрального образования, я преподаватель английского языка, и только...

— Все, что мне нужно от вас, вам дано Богом, — серьезно сказал режиссер.

Я с сожалением покачала головой:

— Знаете, что сейчас делают мои студенты? Сидят на подоконниках и ждут моего возвращения. Они верят, что я все устрою. Бросить их в такую минуту — на это я не способна... — Я помолчала. — … и вынуждена с большим сожалением отказаться от вашего чудного предложения.

Режиссер помог нам. Я была очень благодарна ему.

В один из выходных дней я пригласила студентов к себе, чтобы провести читку и подготовиться к празднику. Пришли четыре студентки. Юра был дома и сидел в своем углу, читая книжку. Раздался резкий стук в дверь, и на мое «войдите» появился комендант нашего общежития, за ним — двое военных. Комендант, указывая на меня, сказал: «Вот это и есть Ада Александровна Шкодина». Один из военных подошел ко мне, попросил паспорт, внимательно прочитал его и предъявил постановление о моем аресте. Другой в это время рассматривал комнату, книги, присутствующих. Студентки расселись по стульям, а я осталась посреди комнаты.

Обыск был очень поверхностный, а когда студентки попытались чем-то помочь мне, старший из военных грубо крикнул: «Вы же комсомолки, не подходите к врагу народа!» Студентки заплакали, ко мне бросился Юрка, я как-то окаменела и, обнимая его голову, утешала, убеждала не плакать, но он уже отчаянно рыдал. Обняв мои колени, он крикнул: «Не отнимайте у меня мою новую маму!» А потом бросился к военному и, захлебываясь слезами, стал хватать его за ноги. Он все твердил: «Мама, мама, не уходите». А я с сухими глазами говорила: «Юрочка, не плачь, сейчас должен прийти папа, ты не будешь один». Обыск кончился, и один из военных протянул мне бумагу, в которой было сказано, как он мне объяснил, что при обыске не было попорчено или поломано имущество, в чем гражданка Ш. расписывается.

Затем мне велели собираться, взять умывальные принадлежности, теплую одежду, немного белья и пальто. Все четыре студентки рыдали в голос. Коменданту дали приказ открыть двери и проверить дорогу. Все общежитие как будто вымерло. И на лестнице и в коридоре была абсолютная пустота. Студентки все-таки выбежали за мной на улицу. Плача и утешая меня, говорили, что все выяснится и я вернусь. Милые, добрые девочки, как я их любила в ту минуту и как я не верила в свое возвращение!

В «черный ворон» меня посадили ловко и быстро, без всяких слов. Закрыли окно и захлопнули дверцу. Был октябрь 1948 года.

В приемной тюрьмы меня обыскали, не раздевая догола, вытряхнули из чемодана вещи, все перещупали. Велели конвоиру отвести меня в камеру с вещами. Не помню сейчас, брали ли у меня отпечатки пальцев. В камере было уже человек 15. Встретили меня очень дружелюбно. Сказали, что скоро принесут ужин и что они поделятся со мной, поскольку на меня ужина еще быть не могло. Потом разъяснили, что все они числятся «повторниками» по прежнему обвинению и что нового обвинения никому не предъявляли. Все они уже были в лагерях, кто на Колыме, кто в Коми АССР. Мне отвели пустую койку; белье и постельные принадлежности я должна была получить сама на следующий день. Очень хотелось вымыться, но воды в камере не было — стояла в углу одна параша. Умывание происходило утром при оправке. Спать мне не хотелось. Расстелила принесенное с собой пальто и улеглась.

Через некоторое время в эту же камеру привели молодую женщину, которую я встречала на улицах Рязани. Было двойственное чувство: страх за нее и радость, что могу с ней теперь познакомиться. Она зашла какая-то измученная и ошарашенная, явно не хотела или не могла разговаривать. Спросила, где ее место, и прошла туда со своим узелком. На следующий день уже принимала участие в нашей жизни, но больше молчала, а мы, испытавшие ранее подобное, ни о чем ее не расспрашивали. В дни передач к ней стали приходить студенты из училища, на свои гроши покупавшие что-нибудь съедобное — лук, чеснок, белый хлеб, иногда что-то молочное и папиросы. Она и не представляла себе, как к ней успели привязаться ученики и как они переживают случившееся.

Через неделю новенькая — Аля, Ариадна Сергеевна Эфрон — уже вполне привыкла к камере, порядку, людям, старалась всем сделать что-нибудь приятное. Когда наступила Пасха, она с моей помощью выбрала из наших передач творог, вареные яйца, масло и сахар (все эти продукты мы имели право получать в передаче или покупать в ларьке, если были деньги, а денег брали от родных не больше 5 рублей). Яйца мы покрасили красными тряпочками и кипятком, творог растерли с сахаром и маслом, придав ему форму пасхи, и спичками обозначили «X. В.». В пасхальную заутреню поздравили наших верующих, которых было человек шесть, а они потихоньку пропели на голоса: «Христос воскресе из мертвых. Смертию смерть поправ. И сущим во гробе живот даровав». Конечно, все плакали, поздравляли друг друга. Верующие говорили, что сам Бог послал им к пасхальному дню ангела в образе Али. Они благодарили и целовали ей руки.

Пасха в эту весну совпала с Майскими праздниками. Погода была дивной. В камере открыли фрамугу, и с улицы хлынул такой чистый весенний воздух, уже пахнувший молодой, нарождающейся зеленью, что душу омыло свежестью, молодостью и мелькнула мысль, что еще не все потеряно и жизнь продолжается. На ум пришли ранние стихи Марины Цветаевой о весне:
Я сегодня всю ночь не усну

От волшебного майского гула!..
Не удержавшись, я тихо прочла их, потом еще несколько стихотворений и тут почувствовала, что Аля, сидящая рядом, повернулась ко мне. Она смотрела на меня по-новому — ласково и доброжелательно.

— А вы знаете, что вы читали?

— Знаю. Стихи Цветаевой.

— Вам нравятся?

— Очень!

— Марина — моя мать.

Дочь самой Цветаевой!

Так началась наша дружба. Среди находящихся в камере женщин была некая Наталья Николаевна Богданова, ранее работавшая заместителем прокурора в суде. Сперва она несколько дичилась, но потом, убедившись в Алиной отзывчивости и доброте, стала с ней откровенна и дружелюбна. Наталья Николаевна попала в тюрьму уже из ссылки, из Лебедяни, все ее пожитки были собраны в рваную большую наволочку. Из нее все всегда высыпалось, и, когда нас водили в баню, мы с Алей лазали по полу, собирая и складывая вещи Натальи Николаевны обратно. Мы ведь знали, что после бани любого могут отвести в другую камеру. Наталья Николаевна, человек с очень больным сердцем, была совсем беспомощна. В дни ее дежурств мы за нее убирали камеру и выносили нечистоты. Конечно, она была чрезвычайно благодарна и относилась к нам с большой приязнью.

Наталья Николаевна — единственная дочь помещика из Белоруссии и крестьянской девушки — училась в Варшаве и там очень скоро стала членом политических кружков революционно настроенного студенчества, увлекалась политикой, стала подпольщицей, выполняла рискованные поручения и выходила сухой из воды.

Деятельность Натальи Николаевны протекала, главным образом, в Варшаве, где она получила блестящее юридическое образование в университете.

Во время революции она попала в Москву, где вскоре обратила на себя внимание своей убежденностью, самоотверженностью и энергией, и с головой окунулась в политическую работу.

Личная жизнь ее сложилась неудачно. Она вышла замуж по любви, но детей не было, а затем выяснилось, что они с мужем не могут найти общий язык, и они разошлись.

Наталья Николаевна работала прокурором с Вышинским. У нее был мужской, логический склад ума, иногда в разговоре (даже с нами) у нее прорывались властные, жесткие ноты, мелькали юридические термины, что несколько не вязалось с ее красивой внешностью и женственностью. При разговоре у нее была привычка накручивать на лбу локон своих густых каштановых волос.

Она как-то обмолвилась нам о том, что присутствовала на суде Тухачевского, где обвиняемый от всего отказывался. О Тухачевском я знала, что он был человеком хорошего воспитания, в только что освобожденном от белых городе искал рояль. А знала я об этом от моего брата Владимира Александровича Федерольфа, тоже музыканта, бывшего у него начальником артиллерии 27-й стрелковой дивизии.

Мне вспоминается услышанный в тюрьме рассказ о том, как вдова коменданта Кремля Петерсон, окончив срок в лагере, с трудом отыскала свою родную дочь, отнятую у нее при аресте и попавшую в далекий детский дом уже под другой фамилией. Она увидела крупную, совершенно чужую девочку, без всяких эмоций и понятий о долге, к тому же вороватую. Мать старалась объяснить ей, уговаривала, но продолжала находить под подушкой у своей десятилетней дочери ворованную еду. После второго ареста мать была уверена, что девочка сбежит из дома и станет воровкой.

Была у нас маленькая, изящная Цецилия Бриль, жена председателя только что организованного показательного еврейского колхоза в Крыму. Что-то Бриль сделала, что не понравилось партийной организации, и всю семью арестовали. Мальчик, при котором родителей уже раз арестовывали, худенький, нервный, эмоциональный, бросился во время ареста к эмгебешнику и умолял взять и его вместе с матерью, потому что мать слабая, болезненная и отец всегда учил помогать ей. Рыдающего мальчика грубо отогнали, родителей увели. Рассказывая это, Бриль плакала, плакала, конечно, и вся камера. Страшно было, и когда матери получали письма от оставленных детей и читали их вслух камере. Письма эти раздирали душу, и мы часто после этого не могли спать.

Была у нас замечательная, чистенькая и очень добрая Бабка-Лапка, так ее прозвали внуки. Арестовывали и ссылали ее уже дважды, но каждый раз, насушив сухарей, она возвращалась обратно. Прокурор, который ссылал ее в третий раз, просмотрев ее дело, сказал: «Пошлем теперь в такое место, откуда ты и за год домой не прибежишь».

В камере наша жизнь была размеренно однообразной: подъем, туалет, уборка помещения, прогулка во дворе в течение 35–40 минут, обед. На допросы нас, «повторников», не вызывали.

Наши с Алей койки стояли рядом, и о многом мы говорили вполголоса. Отношения стали доверительными и вполне дружескими. Как-то ранней весной мы, найдя на дворе тюрьмы дырявую металлическую миску, пронесли ее в камеру, а затем на прогулках каждая брала горсть земли в карман, и в камере мы посадили в миску проросший лук из наших передач. Лук принялся и зазеленел, стал заметен на подоконнике. Злая дежурная, пообещав всех лишить прогулки, с грубыми словами выдернула его, и мы печально притихли, лишившись зеленых ростков. Но прогулок не лишили — обошлось...

В одном из наших разговоров Аля потихоньку мне призналась, что один из проводивших допросы при ее первом аресте был Андрей Яковлевич Свердлов (сын Я. М. Свердлова), который учился когда-то вместе с Мулей в школе, потом продолжал дружить с ним и явно был в курсе их отношений с Алей. Андрей ее не бил, но был жесток на словах, подозрителен и вместе с тем спокойно равнодушен. «Меня это потрясло, — говорила Аля, — пожалуй, не меньше, чем сам факт ареста, и я до сих пор не понимаю, как это могло быть?! Ведь обвинения были сплошной ложью...»

Аля первый свой срок отбывала в Коми АССР, на Печоре, недалеко от станции Княжий Погост, где работала на ткацкой фабрике. Там Але было предложено стать стукачом, за отказ отправили в штрафной лагерь на лесоповал. Потом она была переведена в Мордовию, где на окраске, разрисовке и лакировке деревянных ложек была одной из первых по выполнению нормы. У Али был меткий глаз и быстрые ловкие руки.

Перевод Али в Мордовию состоялся лишь благодаря связям Мули.

Бабка-Лапка учила нас и в камере не сидеть сложа руки: учила распускать изношенные трикотажные вещи и вязать что-то новое. Аля тоже увлеклась этим делом, нашла на прогулке гвоздь и куском битого стекла обработала его, чтобы получился крючок; однако, когда нас повели в баню и за это время сделали тщательный обыск в камере, гвоздь нашли.

— Чей гвоздь?

Молчание.

— Если не признаетесь — все без прогулки!

Аля опередила меня:

— Мой гвоздь, — объяснила, зачем его подобрала.

И чудом все сошло благополучно...

Уже наступил месяц май, нас с Алей разлучили после очередной бани, поместив меня в камеру с верующими. Они тихими приятными голосами пели молитвы. Относились они ко мне неплохо, но я знала, что они считают меня чужой из-за отсутствия веры. В прежней камере мы с Алей договорились, что будем давать знать друг о друге знаками на двери, выходящей в прогулочный двор. Двор был один, его побелили, и катышками отвалившейся известки можно было чертить на темных деревянных досках. Все боялись отправки на юг (в Казахстан), где были песчаные бури, ядовитые насекомые и плохая вода. На севере, нам казалось, было здоровее, можно было только до смерти замерзнуть при 50-градусном морозе. Один раз я начертила на дверях букву «К», что означало «Красноярский край». Вот куда надо было бы попасть. Если встать на борт койки и подтянуться на руках, держась за решетку окна под потолком, можно было увидеть уголок прогулочного двора. Как-то раз, проделав это, я неожиданно увидела Алю в группе бывших сокамерниц, высунула сквозь решетку свое полотенце с красной вышивкой, которое все знали, и махнула. Алю подтолкнули, чтобы она посмотрела наверх, она увидела мое полотенце и поняла, что я все еще здесь. Я только что успела соскочить с койки, как влетел дежурный. Он начал орать на меня за то, что я подаю знаки, на что я спокойно ответила, что мы собирали крошки и высыпали в окно птицам, чтобы не разводить в камере мышей. Дежурному мой ответ пришелся по нутру, и он внезапно разоткровенничался: вот какие вредные эти верующие — ставят кресты на двери (это мои-то буквы «К»), он за это лишит их на три дня прогулок, и из этой камеры гулять буду я одна. Он принес мне даже книги, выбранные им самим: История ВКП(б) и «Сын рыбака» Лациса. Теперь я три дня гуляла одна, а вечером читала Лациса.

С весной в нашу камеру с улицы стали доноситься звуки подъезжающих и отъезжающих машин, какие-то приказы, громкие распоряжения. Видимо, приближалось время этапа.

Я решила проситься на прием к прокурору, чтобы узнать, в чем же меня обвиняют и что меня ожидает. Написала заявление с просьбой о встрече с прокурором, и вскоре меня вызвали. Пришел дежурный, сказал, что не надо одеваться и брать с собой вещи. Сокамерницы проводили меня тревожными взглядами.

Долго мы шли разными переходами, потом длинным коридором. На поворотах дежурный стучал ключом по своей поясной бляхе, предупреждая нежелательные встречи. Попали в какой-то долгий, закрытый переход, а потом — снова коридор, уже в другом корпусе, где дежурный остановился у двери. Позвонил. Дверь не открыли, никто не ответил. Ждать пришлось недолго; прокурор мимо нас не проходил, а, видимо, вошел в свой кабинет с другого хода и позвонил.

Я вошла. Кабинет был огромный, светлый, почти пустой, с портретом Сталина на стене и картой СССР. У стены против окна был большой письменный стол с креслом, а напротив, в некотором отдалении, стул для посетителя.

— Садитесь! — А сам начал выдвигать ящики стола и что-то искать. Я рассматривала прокурора. Это был уже полнеющий блондин в новой, хорошо подогнанной форме с погонами и петлицами. Обыкновенное, хорошо выбритое лицо с пустыми равнодушными глазами. Из стола он вынул мое дело, а потом достал из нагрудного кармана зубочистку и, немного рыгая, начал ковырять ею в зубах. Руки были чистые и холеные. Явно только что пообедал...

— На что жалуетесь?

— Я ни на что не жалуюсь, а пришла к вам узнать, в чем меня обвиняют и что меня ждет.

Он полистал мое дело, а потом взглянул на карту на стене.

— Против вас у меня материалов нет! — Немного подумав: — Достаньте справку, что вы не были женой вашего первого мужа — англичанина!

Я чуть не задохнулась от наглого, циничного предложения.

— Я такой справки достать не могу!

Он, глядя мимо меня на карту:

— Но вы же интеллигентная, образованная женщина, должны понять, что иначе вам предстоит ехать туда, где очень холодно или очень жарко!

Он нажал звонок под крышкой стола и бросил вошедшему конвоиру:

— Отведите обратно!

Мы вышли через какие-то проходы вместе с конвоиром во двор. Почти у самого выхода стояла глухая черная большая машина вроде автобуса. Конвоир откинул ступеньки и подтолкнул меня вверх. Посредине — железный проход с узкими металлическими шкафами по стенкам. Он открыл запор крайнего шкафа-ящика, похожего на стоячий гроб, чуть освещенного из дверного проема. Я вошла. Конвоир тут же захлопнул за мной дверь. Я осталась одна. Огляделась и ощупала свой гроб. Он был тесный, чуть выше меня, и, вытянув руку, можно было упереться в потолок. Весь железный, гладкий, невероятно узкий. Окна не было, вентиляции тоже, и потому воздух был тяжелый, с запахом железа. Можно было только стоять, вытянув руки вдоль тела, или присесть на корточки, но не садиться, так как ноги было некуда девать...

Так я простояла минут пять, удивленная, что меня посадили в машину, хотя сюда мы пришли из камеры какими-то внутренними переходами минут за пять-шесть. Было тихо — ни звука снаружи. И тут на меня напал страх, какого я еще никогда не испытывала. Сначала я себя успокаивала мыслью, что убить не могут, надо, чтобы был прочитан приговор; перевести в другую тюрьму не могут — не приказали взять вещи... О воле не может быть и речи. Так что же это?! От затылка к ногам пополз, как змея, холод, голова стала тяжелой, ослабели колени. Спина сделалась мокрой и липкой. Сдерживала желание кричать и бить кулаком в стену...

Прошло еще какое-то время — оно мне показалось очень долгим (на самом деле миновало, наверное, десять минут), послышались какие-то приглушенные голоса и движение. Кто-то поднялся в машину — послышалось щелканье новых запоров. Потом все стихло и конвоир замкнул наружную дверцу машины. Когда потихоньку двинулись и пришел ток воздуха, стало легче дышать. Ехали с остановками минут двадцать, кого-то выводили, щелкала дверь, и ехали дальше. Последней была я. Вывели из машины прямо в какой-то служебный вход, где не было решеток и конвоир стоял у стола с графином и стаканом, на полу был половичок, на окне — какой-то растущий зеленый куст. На стене — портрет Ленина.

Эта мирная обстановка довершила мое «выздоровление». «Господи! Почти родной дом!..» Потом мой конвоир сказал: «Пошли!» — и мы двинулись по уже знакомым коридорам, но в новую камеру. Здесь я понемногу пришла в себя...

А тюрьма рассылала этапы. Было слышно, как подъезжали машины, выкрикивали фамилии, лаяли собаки. Теперь у меня была задача — соединиться с Алей, не попасть в разные этапы, а это могло случиться, потому что они готовились в порядке поступления арестантов в тюрьму, а Алю арестовали позже. Конечно, меня могли отправить в другом этапе. Я ломала себе голову, как бы мне задержаться в тюрьме. Вспомнила, что на этап высылали только после свидания с родственниками, что арестованный имеет право отказаться от этапа, пока ему не дадут свидания. Я знала, что в это время Дмитрий Шкодин находился в длительном отпуске, его не было в Рязани, и потому отказывалась ехать, пока не дадут мне свидания с ним. При втором отказе маленькая Бриль, с которой я оказалась после очередной перетасовки в одной камере, плакала на коленях передо мною, умоляя ехать с ней. Я рискнула отказаться еще раз в надежде попасть на этап вместе с Алей. Но на третий раз ехать пришлось, так как мне пригрозили.

Алю я больше в Рязанской тюрьме не видела и была в отчаянии от мысли о разлуке. На этапе пришлось ехать поездом в вагонах особого назначения, где в купе вместо четырех человек набивали по шесть–восемь. Прибыли на пересылку в город Куйбышев. Али там не было. Нас разместили в каком-то дворе, где были высокие деревянные бараки, грязные и обшарпанные, к тому же плотно населенные клопами.

Бросилась занимать место получше, у окна. Было уже лето. Первые дни после приезда были ужасны. Гулять вывели только один раз — жара была нестерпимая...

И вдруг новый этап из Рязани и... Аля. Я задохнулась от радости, втащила ее на верхние нары, поближе к воздуху, и легла рядом. Вот оно, зековское счастье, счастье встречи с человеком...
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Поделиться в соцсетях



Похожие:

Ада Александровна Федерольф (Шкодина) родилась в 1901 году. Отец доктор медицины, мать преподаватель музыки, оба коренные петербуржцы. В 1922 году Ада iconУрок-встреча с элементами пресс-конференции: «И было подобие ада вокруг и внутри Сталинграда»
Урок-встреча с элементами пресс-конференции: «И было подобие ада вокруг и внутри Сталинграда» (творчество В. А. Родионова)

Ада Александровна Федерольф (Шкодина) родилась в 1901 году. Отец доктор медицины, мать преподаватель музыки, оба коренные петербуржцы. В 1922 году Ада iconМузыкальная психотерапия как средство укрепления здоровья детей на...
О благотворном влиянии музыки знали давно, еще в глубокой древности. Первым оценил лечебное действие звуков Пифагор. Он же, кстати,...

Ада Александровна Федерольф (Шкодина) родилась в 1901 году. Отец доктор медицины, мать преподаватель музыки, оба коренные петербуржцы. В 1922 году Ада iconАвторы благодарят всех, кто предлагал свои варианты заглавия этой...
Два представителя сил Света и Тьмы договорились встретиться в Трактире-на-полпути, в Преддверии Ада, чтобы продолжить свой давний...

Ада Александровна Федерольф (Шкодина) родилась в 1901 году. Отец доктор медицины, мать преподаватель музыки, оба коренные петербуржцы. В 1922 году Ада icon«Язык музыки. Мелодия и её разновидности. Ритм, метр, размер. Регистры...
Здравствуйте ребята. Я рада новой встрече с вами. В новом учебном году, вы сможете узнать много нового и интересного о музыкальном...

Ада Александровна Федерольф (Шкодина) родилась в 1901 году. Отец доктор медицины, мать преподаватель музыки, оба коренные петербуржцы. В 1922 году Ада iconПояснительная записка Дополнительная общеразвивающая программа «Мир танца»
«Вдохновение» в 2003 году. Переработана в 2007 году. Получена рецензия в 2008 году И. А. Пузыревой, зам директора института хореографии,...

Ада Александровна Федерольф (Шкодина) родилась в 1901 году. Отец доктор медицины, мать преподаватель музыки, оба коренные петербуржцы. В 1922 году Ада icon«Колокола и колокольчики»
Я родилась и выросла в чувашской деревне Починок-Инели Комсомольского района Чувашской Республики. Рядом с нашей деревней находится...

Ада Александровна Федерольф (Шкодина) родилась в 1901 году. Отец доктор медицины, мать преподаватель музыки, оба коренные петербуржцы. В 1922 году Ада iconПерсональные данные педагогических работников гбоу школы-интерната №2 г. Армавира
Кв. – руководитель (организатор) творческого коллектива, преподаватель музыки в сш, преподаватель сольфеджио

Ада Александровна Федерольф (Шкодина) родилась в 1901 году. Отец доктор медицины, мать преподаватель музыки, оба коренные петербуржцы. В 1922 году Ада iconПерсональные данные педагогических работников гбс(К)оу школы-интерната г. Армавира
Кв. – руководитель (организатор) творческого коллектива, преподаватель музыки в сш, преподаватель сольфед-жио

Ада Александровна Федерольф (Шкодина) родилась в 1901 году. Отец доктор медицины, мать преподаватель музыки, оба коренные петербуржцы. В 1922 году Ада iconГ. Т. Хоментаускас Семья глазами ребенка
Ведь никто из нас ни я, ни отец (мать), ни дедушка (бабушка) не были такими. Наоборот! Мы всегда были (далее следует перечень преимущественно...

Ада Александровна Федерольф (Шкодина) родилась в 1901 году. Отец доктор медицины, мать преподаватель музыки, оба коренные петербуржцы. В 1922 году Ада iconВ этом году свой 100-летний юбилей отмечают два замечательных человека:...
...


Литература




При копировании материала укажите ссылку © 2000-2017
контакты
lit.na5bal.ru
..На главную