Скрещение судеб


страница1/78
lit.na5bal.ru > Документы > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   78
ПИСАТЕЛИ О ПИСАТЕЛЯХ
Мария Белкина
СКРЕЩЕНИЕ СУДЕБ
Попытка Цветаевой, двух последних лет ее жизни. Попытка детей ее. Попытка

времени.

Москва Книга 1988
ДВА ГОДА И ВСЯ ЖИЗНЬ
ПРЕДИСЛОВИЕ-НАПУТСТВИЕ
В заключительной части этой книги есть знаменательные строки, с которых, пожалуй, уместней было бы прямо и начать повествование: «...предоставим лучше тем, кто пишет романы, думать за своих героев и за них решать их судьбы, нам же остаются одни только факты..».

Это — отказ от сочинительства. Заверенье в безусловной документальности рассказа. А в словах «одни только факты» — еще и просьба не осуждать предлагаемый текст за такую заведомую скудость: информацию без художественной оснастки. Но не стоит обманываться скромностью намерений автора. За этим отказом, за этим завереньем, за этой просьбой угадывается авторское чувство самоудовлетворенья: правдивость-то книги наверняка вне подозрений!

Мария Белкина заслужила право на такое чувство: она трудилась над своим мемуарно-биографическим повествованием-исследованием много лет. Собирала печатные материалы и неопубликованные воспоминания, официальные документы и устные свидетельства, письма и дневниковые записи. Короче: осваивала и перепроверяла всю доступную современнику фактографию двух последних лет жизни Марины Цветаевой. И сверх того — ее дочери Ариадны (Али) и ее сына Георгия (Мура). Само название книги — «Скрещение судеб» — отражает пересечение прежде всего именно этих трех — то счастливо сплетавшихся, то драматически разлучавшихся — жизней. И книга естественно поделилась на три теснейше связанные между собой, хоть и внешне самостоятельные части: «Марина Ивановна», «Мур» и «Алины университеты». Разумеется, эти части не равновелики: две трети повествования отданы матери, одна часть — детям. Но и в этой трети — в этих подробно документированных рассказах о судьбах сына и дочери Марины Цветаевой — центром тяжести, буквально, центром житейско-психологической тяжести повествования остается, конечно, она — существо такой гениальной одаренности и такой бедственной судьбы!

К счастью, сегодня — на исходе 80-х годов XX века — уже нет нужды представлять читателю Марину Цветаеву: ее имя стало громким — широко и повсеместно. Кажется, никто из писавших о ней не удержался от соблазна вспомнить ее ранние строки:
Разбросанным в пыли по магазинам

(Где их никто не брал и не берет!)

Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черед.
Да, нынче магазинная пыль не успевает не то чтобы осесть, но даже прикоснуться к изданиям Цветаевой: за ними выстраивается очередь, которой никогда не достает наличного тиража. Прорицание «настанет черед» овеществилось дословно. И все-таки те строки надо бы цитировать осмотрительно — в них есть опрометчивость: вместе с силой предчувствия — слабость самооценки. Эта слабость — в неподобающе изысканном и лишь по молодости лет простительном сравнении своих стихов с «драгоценными винами». Сама того не заметив, она этой слишком красивой метафорой невольно ограничила круг своих будущих читателей дегустаторами и коллекционерами (каковые, между прочим, в очередях не стоят). Юная Цветаева не предугадала масштабов своего творчества — историчности его звучания, всечеловеческой содержательности и новаторской небывалости. Зато это рано предугадал Борис Пастернак. 1921-м годом датированы его известные строки: Нас мало. Нас, может быть, трое Донецких, горючих и адских...

Он не расшифровал — с кем ощущал себя рядом в поэзии революционной России тех лет? Не назвал поименно тех двоих, с кем двигался сквозь время локоть к локтю. Бесспорно, одним из них был для него в ту пору Владимир Маяковский. Это доказывается без труда, и комментаторы тут единодушны. А кто же второй? Возможны разные версии. Но вот что замечательно — в 1923 году, когда вышла его книга «Темы и вариации» (а в ней содержалось то стихотворение), Пастернак послал ее в Прагу — в цветаевское эмигрантское одиночество — с пространной дарственной, где были слова: «...Несравненному поэту Марине Цветаевой «донецкой, горючей и адской». А в 1928 году, после того как она в Париже с сердечным вызовом приветствовала приехавшего Маяковского и газета «Последние новости» перестала за это печатать ее стихи, в Москву пришло письмо, где были строки: «Дорогой Маяковский! ...Оцените взрывчатую силу Вашего имени и сообщите означенный эпизод Пастернаку... До свиданья! Люблю Вас. Марина Цветаева». Разве не вполне однозначно проступает сквозь всё это наиболее вероятная — и, признаюсь, почему-то исторически самая желанная! — расшифровка загадочной полустроки «нас, может быть, трое»?! И уж заодно — еще одной строки из соседней строфы: «Мы были людьми. Мы эпохи»!

Марина Цветаева прожила на свете 49 лет: 1892—1941. Близится столетие со дня ее рождения, а годом раньше наступит пятидесятилетие со дня ее смерти. И вместе с приближением этих памятных дат — по неотменимому закону природы — уходят из жизни последние ее современники и сопространственники: те, кто близко знавал ее или хотя бы изредка с нею встречался, кто удостаивался ее любви или хотя бы мимолетной дружбы, кто бывал с нею связан творчески или хотя бы только видел-слышал ее... У мастеров кино есть термин — «уходящая натура»: нужен для картины ледоход, а льдины тают и завтра будет поздно... На одной из страниц своего повествования Мария Белкина рассказала, как друзья торопили ее собирать материал для задуманной книги: «Ты работаешь, как в кино, с уходящей натурой».

И вот уже сегодня не оценить — что осталось в стороне от v пути, пройденного

Марией Белкиной в ее поисках? Где она » «опоздала»? И не только она...

Одно, к сожалению, очевидно: ускользнувшие от записи живые свидетельства уже не воспроизвести, а неубереженные вовремя документы уже не восстановить. Правда, будущих читателей Марины Цветаевой надежно ждут в начале XXI века немаловажные открытия историков нашей литературы: по несудимой воле Ариадны Сергеевны Эфрон архив ее матери закрыт для ознакомления и публикаций до 2000-го года! Но с тем большей благодарностью автору «Скрещения судеб» читатели века нынешнего уже сегодня откроют для себя хронику самого трагического двухлетия в финале жизненного пути Марины Цветаевой.

Эта перехватывающая горло хроника воспринимается как неумолчный возглас-вопрос поэта-женщины-матери-жены, обращенный к окружающему миру и бегущему веку — любимому миру и великому веку! — г Вот, что ты, милый, сделал мне!

~ Мой милый, что тебе я сделала?

У этой книги странный подзаголовок: «Попытка Цветаевой, двух последних лет ее

жизни. Попытка детей ее. Попытка времени». Однако всех, кому знакома поэтика

Марины Цветаевой и кто покорен ее властительной языковой свободой, этот

подзаголовок не удивит: тотчас приходит на память одно из прекраснейших

цветаевских стихотворений — «Попытка ревности»... Мария Белкина как бы сразу

дает нам знать, что она в плену у героини своей книги. И этот плен — ей в

радость! А все дело в том, что это — давний плен. Как раз в то трагическое

двухлетие Марии Белкиной случилось быть близко знакомой с Мариной Цветаевой и ее

сыном Муром, а позднее — с ее дочерью Алей. Потому-то «Скрещение судеб» и может

быть названо мемуарно-биографической книгой: автор собирал материал для нее и у

самого себя — в своих дневниковых записях и собственной памяти.

Так, оказывается, что к авторскому уверенью, будто перед нами «одни только

факты», нужна маленькая поправка: несомненно достоверные факты все-таки, как

правило, не просто научно излагаются автором-исследователем, а на наших глазах и

при нашем соучастии переживаются автором-писателем. Это — выстраданная книга. В

этом ее духовное значение.

...У меня было тщеславное искушение — начать это короткое предисловие-напутствие

с еще более коротенького воспоминания, как перед войной, в 1940 году, мне,

студенту и начинающему литератору, посчастливилось на протяжении целых двадцати

минут быть молчаливым собеседником Марины Ивановны Цветаевой в коридоре Дома

Герцена, а потом нести через всю жизнь нетускнеющее впечатление от ее бьющей в

глаза единственности на земле... Но, поборов это искушение в начале, я, как

видите, не справился с ним к концу моего напутствия. Есть ли тому оправдание?

Одно, пожалуй, есть. Хотелось сказать, на правах уходящей натуры, что тогда —

почти полвека назад — были бы невозможны ни такая книга о Цветаевой, как это

горькое повествование, ни даже такое предисловие к ней, как это тихое

напутствие.

Переменились времена!

Будем верить — необратимо.

И будем делать всё, чтобы это было так. Каждое правдивое слово служит этому!

Этому служит и правдивая книга о судьбе Марины Цветаевой.

Май 1987 Даниил

Данин

Москва

ОТ АВТОРА

Судьбе угодно было распорядиться так, что Цветаева трижды прошла через мою

жизнь. Первый раз — ее стихи, она сама, живая, сущая во плоти. Это было в 1940—

1941 годах. Потом минуло много лет, и в 1955-м, в начале сентября, вернувшись из

Туруханска, порог нашего дома — уже не на Конюшках, где бывала Марина Ивановна,

а в Лаврушинском — переступила Аля, Ариадна Сергеевна Эфрон, дочь Цветаевой. И

ожила Марина Ивановна в разговорах с Алей, в ее рассказах, в наших воспоминаниях

о тех уже минувших днях, когда мы с моим мужем Анатолием Кузьмичем Та-расенковым

встречались с Мариной Ивановной и ее сыном Муром.

И снова шли годы, шла жизнь, и непосредственность и острота этой второй встречи

с Мариной Ивановной снова отметались временем назад, туда, в далекое вчера,

которое неумолимо становилось историей.

Аля, Ариадна Эфрон, публиковала стихи Марины Ивановны, издавала её книги,

напечатала прекрасные воспоминания о ней; занималась переводами, но в 1975 году

жизнь ее внезапно оборвалась...

И я стала тогда составлять ее посмертный сборник (сборник этот не был издан),

решив включить в него и ее письма, которые сами по себе являются литературными

произведениями,— те отрывки, где она говорит о Марине Ивановне. Мне пришлось

прочитать сотни ее писем к друзьям и знакомым, а они были и моими друзьями и

знакомыми. А затем мне была предоставлена возможность познакомиться с архивом

покойной сестры мужа Цветаевой Е. Я. Эфрон. А затем я помогала разбирать архив и

самой Али.

И волею случая или волею неизбежной закономерности произошло так, что Марина

Ивановна встала на моем жизненном пути в третий раз. Теперь уже в своих письмах,

в письмах Али, Мура, в письмах мужа своего Сергея Яковле-

вича, с которым мне так и не довелось встретиться; в фотографиях, в документах.

А потом я вспомнила и о ящиках письменного стола Тарасенкова, которые все еще не

были разобраны до конца, и о своих давних и забытых записях, которые я вела от

случая к случаю, просто так, не помышляя о том, что стану когда-либо писать о

Цветаевой. Да я и теперь еще не помышляла, но по странному стечению

обстоятельств в те годы после смерти Али ко мне с какой-то неукротимой

стремительностью стали стекаться все новые и новые сведения о жизни Марины

Ивановны, о жизни Али и Мура» И самым неожиданным образом я вдруг сталкивалась с

людьми, с которыми не встречалась десятки лет, и разговор почему-то заходил о

Марине Ивановне... И я, поначалу не стремясь к этому, и занятая другой работой,

стала замечать, что хочу я этого или не хочу,— но я уже вовлеклась... Словом,

третья встреча с Цветаевой затянулась...

Марина Ивановна когда-то сказала: «Писать обо мне по существу — не отчаялся бы

только немец». А я отчаялась! (Хотя и не немец.) Хотя и долго сопротивлялась и

не хотела писать эту книгу, понимая, сколь сложна эта работа и какую

ответственность я беру на себя. Но выхода не было — мне так много было уже

известно доподлинного, а вокруг столько говорилось и столько появлялось в печати

всякой небыли о Марине Ивановне и о ее семье, что я не имела права, не смела все

то, что знала, унести с собой в небытие. И это знаю тяжелым грузом уже давило на

меня и не давало спокойно жить, и единственной возможностью было избавиться от

этого груза, сбросить его с плеч — написав! И книга эта не могла не быть

написана.

Книга являет собой документальное повествование. В книге нет места выдумке и

литературным прикрасам. Я старалась быть предельно точной и объективной,

насколько, конечно, вообще можно быть объективным, ибо любой документ

объективен, только пока он мертв, пока к нему не прикоснулась живая рука.

Что касается самих документов — то читателю представится возможность со многими

из них познакомиться впервые. Благодарю за помощь: |Л. Г. Бать|, Р. Б. Вальде,

Н. П. Гордон, Е. Б. Коркину, Л. М. Мнухина, Л. М. Турчин-ского, А. А. Шкодину-

Федерольф.

Главное в жизни Марины Ивановны было творчество, стихи, но стихи рождались от

столкновения ее с людьми, а людей этих и отношения с людьми она творила, как

стихи, за что жизнь ей жестоко мстила... Писать о Марине Иванов-

10

не, не касаясь сугубо личного, оказалось невозможным, что меня очень смущало, но

я знала, что сама Марина Ивановна из своей жизни тайны не делала и очень

откровенно и очень многим писала о своих увлечениях, отлично понимая, что письма

— это завтрашняя гласность, но даже и при жизни, в тридцатых годах, собиралась

издать как роман в письмах на французском языке одну из своих личных переписок.

И потом любая недомолвка, любое умалчивание только прибавили бы лишние слухи и

толки, которыми и так опутаны, как ее имя, так и вся семья в целом. И потому я

пришла к выводу, что надо — пришло уже время — говорить обо всем открыто, тем

более, нет в ее жизни ничего, что могло бы уронить достоинство поэта и человека!

А так повелось уже, что жизнь художника такого масштаба неизбежно становится

достоянием всех. И я льщу себя надеждой, что мой рассказ только лучше поможет

понять всю сложность и трагичность судьбы замечательного русского поэта XX века

Марины Цветаевой.

Requiem aeternam dona eis...*

МАРИНА ИВАНОВНА

* Покой вечный дай им...

...Быть может, умер я, быть может— Заброшен в новый век,

А тот, который с вами прожит, Был только волн разбег,

И я, ударившись о камни,

Окровавлен, но жив,— И видится издалека мне,—

Как вас несет отлив.

В. Ходасевич

В тетради Ариадны Эфрон есть коротенькая запись: «Как-то раз Лида Бать вспомнила

один рассказ Веры Инбер про маму: в первые годы революции они где-то вместе

встречали Новый год,— гадали по Лермонтову. Маме вышло — «а мне два столба с

перекладиной».

Потом вместе возвращались. Темными снежными улицами, разговаривали, смеялись.

Мама вдруг замолкла, задумалась и повторила вслух: «а мне два столба с

перекладиной..».

НИКОГДА РЯДОМ

Запоминался взгляд — не глаза. Глаза — у дочери Али. Недаром, посвящая ей Конец

Казаковы, она написала «венецианским ее глазам»... А у нее самой именно взгляд.

Ощущение было, словно к тебе прикоснулись холодным, стальным скальпелем...

Операция не из приятных, но мгновенная. Потом целый вечер можно было провести в

одной комнате и не встретиться глазами. Она не отводила их, не прятала, просто
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   78

Поделиться в соцсетях



Похожие:

Скрещение судеб iconТема: «Наши земляки»
История страны, республики, городов складывается из биографий и судеб отдельных граждан

Скрещение судеб iconПлан урока кубановедения по теме «Летописец судеб народных М. А. Шолохов»
Обучающая показать роль М. А. Шолохова в формировании представлений советской общественности о быте, культуре, нравственных ценностях...


Литература




При копировании материала укажите ссылку © 2000-2017
контакты
lit.na5bal.ru
..На главную