Скрещение судеб


страница7/78
lit.na5bal.ru > Документы > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   78

идти на эту встречу, что на себя надеть! Советоваться с Тарасенко-вым было

бессмысленно, он ничего в этом не понимал и считал все это ерундой.

(Справедливо, конечно, считал с сегодняшних моих позиций, но не с тогдашних.)

Дело заключалось в том, что я шла не только к поэту, перед которым

жлонялась, но еще и к женщине, только недавно прибыв-из Парижа! Это «из Парижа»

и дурило мне голову...

Потом я долго выбирала в киоске у Никитских ворот цветы, не зная, какие купить,

злилась на Тарасенкова, который стоял в стороне безучастный, курил. И когда я

уже выбрала цветы, сказал:

— Ты знаешь, мне кажется, они ей ни к чему! !•»* — Так чего же ты молчал?

— А ты бы все равно меня не послушалась.

, И уже с окончательно испорченным настроением — ^начала платья, все они были не

те, не так сшиты, не такие, хотелось, а теперь еще и цветы — я стала спускаться

С Тарасенковым вниз по улице Герцена. Запомнились *какие-то ворота и крыльцо

направо за углом...

Дверь отворила Марина Ивановна, и первое — это был *ее взгляд, тот самый,

пронизывающий, леденящий, от ко-iporo я сразу забыла и о платье, и о цветах и

хотела по-яъся назад, за дверь, но за спиной стоял Тарасенков. Это ось

мгновение, она тут же отвела глаза и без улыбки сЬчень приветливо поздоровалась.

Она взяла букет, как ве-., и бросила его на сундук, стоявший в передней. Он так

и провалялся весь вечер. Тарасенков был прав. В тетради дома я записала:

«Наверное, ей надо было при-сноп полевых цветов, целый луг, а не эти садовые».

Передняя была ярко освещена, и именно там, в этой Десной, заставленной вещами

передней, я охватила взгля->м Марину Ивановну от ее серых волос до стоптанных,

стареньких домашних туфель. Прежде всего в глаза бро-сились руки, грубые,

рабочие руки с распухшими пальцами, :ретянутыми тугими перстнями. Угол передника

заткнут 88 пояс, из кармана торчит тряпка, потом выяснилось, что ia прихватывала

ею чайник. Широкая длинная юбка, меш-.тая блуза, на шее темный мелкий янтарь.

Она пригла-Сила нас в комнату.

У меня записано: «Чужая комната, забитая мебелью, °й> не ее> какие-то этажерки,

полочки, вазочки... Но отскакивают от нее, как и стены, она вне их, она сама

себе! Она такая вот — в переднике, рукава блузы засуче-большие глаза ледяной

серо-зелености, словно мил-~ лионы лет гляделись во льды и застыли,— на баркасе

вы-1ВДгивает невод из моря где-то под Мурманском, северянка, """ачка. Или в

степи варит на костре похлебку для косарей, жженная солнцем, сквозными

ветрами... «Обеим бабкам вышла внучка — чернорабочий и белоручка!». Нет, когда

я ее встретила — ничего от белоручки, все от сельской бабки, от попадьи. Столько

лет прожила за границей, в Париже — и ничего от Запада. Все исконно русское и

даже не городское, а скорее что-то степное, от земли — может, потому и сила

такая в стихах..».

Впоследствии в своей журналистской практике я очень доверяла первому впечатлению

от людей. Не берусь утверждать своей правоты и в данном случае. Это, конечно,

был сугубо мой вариант Цветаевой, и при этом первый, записанный с ходу,

впопыхах. Потом, раздумывая над этой записью, я поняла, что Марина Ивановна меня

поразила. Я ожидала увидеть ее другой. Какой? Не знаю. Но другой. И в то же

время там, в этой загроможденной прихожей, она как никогда была похожа на свои

стихи. А может быть, я, отталкиваясь от ее стихов — ведь сначала были стихи,

потом она сама,— и увидела ее именно такой.

Привычные к степям — глаза, Привычные к слезам — глаза, Зеленые — соленые —

Крестьянские глаза!

И это «степное», «от земли» и происходило, должно быть, от ее обветренного,

неухоженного лица, от жилистых оголенных рук,— казалось, при нужде она может

ворочать и пудами, что, впрочем, так и было,— наконец, от большого, неуклюжего

фартука с тряпкой в кармане...

Потом я встречала ее в разных одеждах, при разных обстоятельствах. Конечно же,

она была горожанка, интеллигентка и казалась более хрупкой, чем тогда мне

представилось в передней. У нее были несоразмерно широкие плечи при очень тонкой

талии и узких бедрах. Ее костюмчики, блузки — все было оттуда, из Парижа, но,

как я уже говорила, все это выглядело очень по-нашенски, и не только потому, что

было дешевым и давно ношенным, но и потому, как носилось. Мне кажется, доставь

ей платье от самого По-кена, и она бы все переиначила на свой лад, подпоясалась

бы каким-нибудь первым приглянувшимся, первым попавшимся под руку ремешком, и от

Покена ничего бы не осталось. Я помню, как она носилась с белым меховым

воротником от тулупа, пришивая его то к пальто, то к жакету, уверяя, что он

серебряный, необыкновенный и ей к лицу.

Недавно я прочла в письме Марины Ивановны к Николаю Москвину, писателю, теперь

уже тоже покойному: «Я сегодня в новой шкуре..». «А шкура — самая настоящая:

бар-

1

ранья, только не вызолоченная, а высеребренная, седая, мне в масть... и своего

баррана не променяла бы ни на какого бобра..».

Конечно же, это был тот самый баран от тулупа, не могло же у нее быть их

несколько. Теперь, когда я знаю, какую она прожила нищенскую жизнь, как ничего

никогда не имела, мне понятно и ее увлечение бараном, и вызов бобрам!

В своих воспоминаниях М. Шагинян писала: «Часть тогдашних моих современников

восхищалась не только «не нашим», «западным» звучанием ее стихов, но еще и не

нашими, западными черточками ее внешнего облика».

Мне кажется неправомерным употреблять по отношению к стихам Марины Ивановны

слова «западное звучание», это обнаруживает только незнание ее творчества или

нежелание понять его, и, думается, бесконечно прав Борис Леонидович, говоря:

«Она была более русской, чем мы все, не только по крови, но и по ритмам, жившим

в ее душе, по своему огромному и единственному по силе языку..».

Вот такому:

Полыхни малиновою юбкой, Молодость моя! Моя голубка Смуглая! Раззор моей души!

Молодость моя! Утешь, спляши!

Полосни лазоревою шалью, Шалая моя! Пошалевали Досыта с тобой! — Спляши, ошпарь!

Золотце мое — прощай, янтарь!..

Или еще —

Русской ржи от меня поклон, Ниве, где баба застится... Друг! Дожди за моим

окном. Беды и блажи на сердце...

Ты, в погудке дождей и бед — То ж, что Гомер в гекзаметре. Дай мне руку — на

весь тот свет! Здесь — мои обе заняты.

Впрочем, почти на каждой странице вы найдете подтверждение того, что прав Борис

Леонидович!

А что касается западных черточек внешнего облика Марины Ивановны — шарфики на

шее, гребешки в волосах, кофточки, то все это так не смотрелось на ней, просто

не замечалось; она так была сама по себе! И при всем моем тогдашнем

«низкопоклонстве» перед всем «парижским», ибо для нас это было за семью

печатями,— ничего не осталось в памяти от этой ее «западности»! Разве только

стройность, подтянутость, «узкий нерусский стан», а не столь характерная для

русских женщин расплывчатость форм, тяжеловесность.

Запомнились кожаные мешки (или сделанные под кожу) , в которых она привезла

вещи, у нас с такими не путешествовали. Они валялись у стен в комнатах ее

временных жилищ и на Герцена, и на Покровском бульваре. Но они кричали скорей не

о том, что оттуда, а о том, сколь бесприютна и бивуачна ее жизнь здесь у нас!

Пожалуй, что действительно было парижского, это — Мур. Своей манерой держаться,

своей лощеностью, умением носить костюм, повязывать галстук он был очень «не

наш» и казался парижанином, а может быть, он и правда был им...

Когда мы с Тарасенковым вошли в комнату вслед за Мариной Ивановной, Мур лениво

поднялся и небрежным наклоном головы приветствовал нас, заслонив собой окно. Он

был высокий, плотный, блондин, глаза серые, черты лица правильные, тонкие. Он

был красив, в нем чувствовалась польская или немецкая кровь, которая текла и в

Марине Ивановне. Держался он несколько высокомерно, и выражение лица его было

надменным. Ему можно было дать лет двадцать или года двадцать два, а на самом

деле он родился 1 февраля 1925 года — значит, в июле сорокового ему было

пятнадцать лет и пять месяцев!..

Он был в тщательно отутюженном костюме, при галстуке (это несмотря на жару), и

носки были подобраны под цвет галстука, о чем не без укора было замечено на

обратном пути Тарасенкову, который пришел в апашке и не захотел надевать

пиджака, заявив, что все это не имеет значения.

Марина Ивановна и Тарасенков сразу заговорили о стихах, о чужих, не ее. У

Тарасенкова была любимая игра: бросить строфу, строку, чтобы собеседник

подхватил, и Марина Ивановна включилась мгновенно, и стихи стали отлетать, как

мячи от ракеток, от одного к другому. И казалось, азарт охватил их обоих, и с

такой быстротой они перебрасывались
стихами, что можно было подумать, будто и впрямь разыгрывается матч на

первенство.

Мы сидели с Муром в разных концах комнаты и молчали. Я все никак не могла

привыкнуть к писательской среде, где если не все были гениями, то хотя бы

талантами, а если не талантами, то знаменитостями, людьми, которых привыкли

читать, о которых привыкли писать. Я чувствовала всегда себя несколько

пришибленной и не решалась проронить хоть слово. Мур мне казался союзником, мне

казалось, что и он должен ощущать то же. Но я ошиблась, впоследствии оказалось,

что он мог легко вступать в разговор на равных со взрослыми, с

безапелляционностью своего не мнимого, вернее, не зримого, возраста, а

подлинного пятнадцатилетия. Он даже Марину Ивановну мог оборвать: «Вы ерунду

говорите, Марина Ивановна!» И Марина Ивановна, встрепенувшись как-то по-птичьи,

на минуту замолкала, удивленная, растерянная, и потом, взяв себя в руки,

продолжала, будто ничего не произошло, или очень мягко и настойчиво пыталась

доказать ему свою правоту. Он всегда называл ее в глаза — Марина Ивановна и за

глаза говорил: «Марина Ивановна сказала, Марина Ивановна просила передать!»

Многих это шокировало, но мне казалось, что мать, мама как-то не подходит к ней,

Марина Ивановна — было уместнее.

Я исподтишка продолжала ее разглядывать, впрочем, это исподтишка было ни к чему,

ибо она на меня не обращала ни малейшего внимания. Она сидела, чуть наклонив

голову, наморщив лоб, сдвинув брови, очень сосредоточенная. Курила, смотрела в

сторону, стихи произносила четко, громко. И, продолжив строфу, начатую

Тарасенковым, без паузы бросала ему новую. Она не догадывалась, с кем имеет

дело: переговорить Тарасенкова стихами было невозможно. Он мог двадцать четыре

часа без передыха читать стихи, с ним заключались пари, но никто никогда не

выдерживал и сдавался. Был у него такой давний приятель — Ярополк Семенов

(Марина Ивановна потом с ним познакомится), они — Ярополк и Тарасенков — не раз

сцеплялись на страницах газет и в журналах, правда, я терпеть не могла статей

критиков, литературоведов и не читала их, не делая исключения и для Тарасенкова,

так что не знаю, о чем они вели спор. Но время от времени они, в память

студенческих лет, устраивали турниры поэзии, ночные бдения, когда всю ночь

напролет читали друг другу стихи наизусть, запивая их крепким, как йод, чаем,

расходуя за ночь не менее двухсот-
граммовой пачки. Но когда после Отечественной войны оба вернувшиеся с фронта, в

достаточной степени измотанные и изношенные (Тарасенков прошел блокаду

Ленинграда, Ярополк был вторично ранен, первый раз еще в гражданскую войну), они

возобновили этот турнир поэзии, «сложившись» чаем, ибо достать его тогда было не

так уж просто, то посреди ночи пришлось вызывать неотложку: сердца у обоих не

выдержали не чтения стихов — крепости чая.

Тарасенков мог на пляже, в редакции, в гостях затевать эту игру, которая

тянулась часами, увлекая участников. Случалось, от истинных поэтов переходили к

рифмачам, стихоплетам, начинались курьезы. Тарасенков почти всегда выходил

победителем, ибо в его памяти стихи были заложены, как в электронной машине. Под

конец он приберегал «тяжелую артиллерию» и пускал ее в ход, когда видел, что

участники игры уже выдохлись; тогда он читал:

Обвивает вкруг нее

Он со страстью дикой руки.

«О сокровище мое,

Ты дрожишь в предсмертной муке!»

Никто продолжить стихов не мог. Тарасенков уверял, что автора все отлично знают,

он широко известен,— начинали перебирать имена декадентов, но никто не угадывал.

Просили прочесть стихи до конца, но и это не помогало, и, когда все сдавались,

Тарасенков объявлял, предвкушая эффект: «Карл Генрих Маркс!»

Марину Ивановну он тоже доконает этой строфой, но уже позже, на Конюшках,

правда, то, что это стихи самого Карла Маркса, на нее не произведет ожидаемого

впечатления, и она с полным равнодушием скажет:

— Поэта бы из него не получилось, это сразу видно...

Но тогда на Герцена ниже стратосферы истинной поэзии Марина Ивановна и

Тарасенков не спускались. У меня в записях значится: читали Блока, Пушкина,

Тютчева, Пастернака, Ахматову.

— Марина Ивановна, вы забыли про чайник,— произнес Мур.

— Ах, да!

Она вышла на кухню и принесла огромный чайник.

— Отличный чайник,— сказала она,— никогда не выкипает до дна...

На столе стояли приготовленные стаканы в подстаканниках, какая-то странная из

темного металла чашка с блюд-
и открытая пачка печенья. Марина Ивановна сказала, что нальет мне в свою любимою

чашку, а сама будет пить

стакана. Я по рассеянности и от смущения, которое все еще не оставляло меня, не

сообразила, что металл от кипятка нагревается, и, хлебнув чай, обожгла губы о

края чашки.

Мур это заметил.

— Я же вам говорил, Марина Ивановна,— сказал он,— ни один нормальный человек не

может пить из этой чашки.

— Да? — пожала плечами Марина Ивановна.— Но Нина * уверяет, что она тоже любит

пить чай именно из этой чашки.

— Она это говорит исключительно для того, чтобы сделать вам приятное,—

отчеканил Мур и, протянув руку, взял с подоконника стакан и поставил его передо

мной:

— Перелейте сюда.

Но я решила поддержать ту, неизвестную мне тогда еще Нину, а главное, Марину

Ивановну и стала уверять, что мне тоже нравится пить чай из такой чашки и что у

меня дома •* есть такая же. Мне, и правда, отец подарил в детстве похожую, мода,

что ли, была на такие чашки, но пить из нее чай было совершенно невозможно, а

так как она была серебряная и внутри позолоченная, то и отлеживалась чаще всего

в ломбарде.

Потом Марина Ивановна читала стихи, свои. Получилось это как-то само собой,
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   78

Похожие:

Скрещение судеб iconТема: «Наши земляки»
История страны, республики, городов складывается из биографий и судеб отдельных граждан

Скрещение судеб iconПлан урока кубановедения по теме «Летописец судеб народных М. А. Шолохов»
Обучающая показать роль М. А. Шолохова в формировании представлений советской общественности о быте, культуре, нравственных ценностях...


Литература




При копировании материала укажите ссылку © 2000-2017
контакты
lit.na5bal.ru
..На главную